Глава 6

Заказ в приложении уже мигал красным, заполошно. «Заказ отменен. Штраф 200 ₽». Клиент, видимо, постоял у подъезда минуты три, подышал паром в воротник, плюнул и нажал отмену. Двести рублей. Я смотрел на эти двести рублей и тихонько так хмыкнул — не потому что смешно, а потому что мироздание иногда таким мелким-мелким курсивом приписывает к крупным новостям совершенно идиотскую сноску. Получи, Петров, по-полной. По теме крупного шрифта — узнал, что у тебя, возможно, есть отец, живой, шестьдесят с лишним, в Москве. По кассе мелким — минус двести рублей за неподанную «Кию» к подъезду на улице Ворошилова. Распишись в получении.

Печка наконец прогрелась как следует, по ногам пошло ровное теплое, а лобовое начало запотевать снизу. Дворник у соседнего подъезда докончил свой пятак, оперся на лопату и закурил какую-то дешёвую, по запаху чуть ли не «Приму», хотя вряд ли её сейчас вообще делают. Жизнь снаружи была абсолютно прежней, ну вот ни на грамм не изменившейся, и от этого внутри становилось ещё хуже, как-то совсем нехорошо.

Аналитик во мне уже выстраивал колонки, по привычке — он по-другому не умеет. Что нужно сделать. ДНК-тест — это, в общем-то, просто, я знаю как минимум три приличные лаборатории в Москве, где делают за неделю, корректно, без утечек в базы. Биография Романова — пробить, конечно, без фанатизма, просто понять, что за человек. Завод какой-то, путёвка, Калуга, восемьдесят шестой — всё проверяется, было бы желание. Сестра в Воронеже, Тамара — это тоже маркер, он её упомянул не просто так, а как «вот, у меня есть кто-то, я не из ниоткуда выпрыгнул». Грамотно, кстати, упомянул. Сам бы так тоже сделал.

А Гена в этом же теле сидел и просто молчал. Гена не считал ничего, Гене было нечего считать. Гена просто помнил жёлтую клеёнку в мелкий ромбик и мамину спину у окна, и больше ему ничего не было нужно для полного, как бы это сказать, переворота.

Я положил телефон в подстаканник, экраном вниз, чтоб не видеть. Снял аварийку. Включил поворотник, посмотрел в зеркало — никого, пусто, — тронулся. И поехал. Куда — не знал, ну вот совершенно. Просто поехал, чтобы машина двигалась, чтобы двигатель работал, чтобы под колёсами хрустел этот серпуховский февральский снег. Когда машина едет, голова, что характерно, работает иначе — это я ещё в той жизни, на «Майбахе» по ночной Рублёвке катаясь, понял, с мыслями, которые в кабинете на Пречистенке не разруливались никак. Сейчас «Кия К5», сейчас Ворошилова, сейчас февраль, минус четыре. А механика-то та же самая.

Толе бы попозже, ближе к обеду нагоняй дать, только не «ты зачем дал номер, морда твоя моторная», а спокойно, по-человечески: давай договоримся, что номер шефа — только своим, и только с моего разрешения. Парень не виноват, в принципе, он не телохранитель, он моторист, ему сказали — он продиктовал, культурно, мужику с приятным голосом.

Перезвонить Романову. Сегодня. Не завтра, не «когда соберусь с мыслями». Сегодня. Потому что человек, который репетировал фразу неделю, сейчас сидит у себя где-нибудь там в столице у телефона и ждёт. И каждая лишняя минута для него — как для меня в той жизни были минуты в коридоре арбитражного, перед выходом коллегии. Я-то знаю, как это.

И я сам себе удивился, честно говоря. Что для меня минуты человека, которого я семь минут сорок две секунды как услышал впервые в жизни, — уже что-то значат. Значат, и весомо.

На светофоре загорелся красный, и я остановился, аккуратно так, без рывка. Положил руки на руль, на самый верх, на двенадцать часов. Снова погузился в мысли, пока сзади не бибикнули — зелёный, оказывается, уже давно горел, я и не заметил. Я махнул в зеркало рукой, мол, извини, мужик, задумался, бывает, моргнул аварийкой и поехал дальше.

«Кия» сама знала дорогу, честное слово. Я и не помнил толком, как доехал до светофора у «Магнита» на Ворошилова, как свернул на объездную, как пропустил какого-то деятеля на грязно-белой «Приоре» — он вылез со второстепенной без поворотника, и я даже не посигналил, хотя обычно в таких случаях минимум фарами моргаю. Руки сами рулили, нога сама жала на педаль, а в голове по кругу, как пластинка с заеданием, крутилось одно — «Романов, ты опять». И мамина спина у окна, и жёлтая клеёнка в мелкий ромбик, и вот это вот всё, чего я тридцать с лишним лет в принципе не помнил, а сейчас на тебе, будто кто-то в чулане свет включил.

Навигатор бубнил из колонок, что через двести метров камера. Я даже скорость не сбросил, хотя обычно сбрасываю. Сегодня, видимо, было все равно. Камера так камера, пусть фоткает, мне сейчас, честно говоря, не до фотосессий с прищуром.

Подъехал к воротам «Диагноста». Толя стоял у входа в спецовке нараспашку, без шапки, дурак, и махал мне рукой, мол, заезжай, заезжай, чего встал. Я выдохнул. Натянул на лицо то, что мысленно называю «рабочим». Не улыбку, нет — улыбка сейчас не вышла бы. Бровь чуть приподнял, уголок рта слегка в плюс, плечи расправил. Сойдёт, в общем-то.

Заехал, заглушил и вышел.

— Здорово, мужики.

— Здорово, Ген. — Толя кивнул и тут же двинулся за мной внутрь, закрывая ворота. — Серый там по «Логану» хочет тебе доложиться. Минут двадцать уже сидит, ерзает.

Серёга пристроился на ящике у верстака. Поднялся ко мне на встречу.

— Ген Дмитрич. Я по «Логану» вчерашнему. В общем, разобрался.

— Ну.

— Датчик коленвала. Снял, почистил, мультиметром прозвонил — сопротивление пляшет. Не критично, но плавает же. Поставил новый, оригинал брал, не Китай. Завелась с пол-оборота, обороты ровные стоят, не гуляют. Прогнал по городу, в горку выехал на Володарского — тяги хватает, провалов нет, четко работает.

Я кивал. Слышал, в принципе, через слово. «Датчик», «оригинал», «завелась». Где-то на фоне, не улавливая смысла.

— А клиент, кстати, скидку просит, — добавил Серёга и поморщился. — Говорит, дорого вышло. Шесть восемьсот за работу с запчастью. У него, говорит, сосед в гаражах за две делает.

— Так пусть к соседу и катится.

— Так уже у нас же был. Машину забрал. Платить полную не хочет.

— Толь, разрулишь там?

— Разрулю, — Толян глянул на меня сбоку, чуть прищурившись. — Ген, кофе будешь?

— Не, я за обедом, в «Перекрёсток» сейчас заскочу.

Толя ничего не сказал. Просто кивнул. У мужиков так заведено не лезть в душу. Постоит человек, отойдёт, сам расскажет, если захочет. А не расскажет — значит, и не надо, значит, своё.

Я надел куртку обратно, взял ключи со стеллажа. Пошёл к воротам.

— Ген.

Я обернулся. Толя стоял у верстака, опираясь на него ладонями. Серёга рядом, с гаечным ключом на двадцать два — он его, видимо, машинально подхватил, по привычке, теперь стоял с ним, как солдат с автоматом на разводе.

— Всё нормально?

Голос ровный, без нажима. И вот тут у меня в груди ёкнуло — не от вопроса даже, а от того, что замечает же, зараза.

Я постоял секунду, подумал. И решил, что дам им бонус. За внимательность, за то, что не лезут, за то, что вообще рядом стоят в этом боксе, в этом феврале, в этой моей странной, прямо скажем, жизни.

Развернулся обратно.

— Да какое нормально, Толь. Не до меня сейчас. Я за Серёженьку нашего переживаю. Беда у него.

Толя моргнул. Открыл рот. Закрыл. Глянул на Серёгу. Серёга глянул на Толю. Ключ на двадцать два у Серёги в руке медленно так, аккуратно опустился вниз, как стрелка манометра, когда воздух стравливают.

— Ген Дмитрич, — осторожно протянул Серёга, и в голосе у него прорезалась какая-то детская такая нота. — А чё за меня переживать-то?

— Дак а как же не переживать, Серый. — Я облокотился о косяк ворот, скрестил руки. — Тебе же скоро Люду по «Садоводу» выгуливать. Просила, слёзно, между прочим. Прям вот умоляла мне — отпусти, говорит, Геночка, Серёженьку, одной мне страшно, обворуют, без купальника на лето останусь.

Толя медленно так выпрямился. Лицо у него начало делать что-то совсем уж непотребное. Сначала прищур. Потом одна бровь поползла вверх, к самой кепке, которой на нём, кстати, не было. Потом вторая поползла. Потом губы дёрнулись, и стало понятно, что он держится на одном честном слове.

— Семена ей надо, — продолжал я, серьёзно так, будто протокол земельного контроля зачитываю. — Плёнка для парничка. Купальник, повторяю, отдельной строкой. Ну и так, по мелочи, как водится. А с тобой, Серый, ей, понимаешь, не страшно. Ты ж у нас мужчина видный, обстоятельный. Три тарелки блинов уговорил — это, между прочим, серьёзная заявка на будущее.

Серёга стоял красный. Опять. Я даже не успел понаблюдать за переходом из бледного в красный — он, видимо, краснеет уже на чистом рефлексе, как только слово «Люда» в радиусе пяти метров слышится.

— Ген Дмитрич…

— Кольцо при тебе, надеюсь? — я кивнул на его палец. — Без кольца к ней не суйся, я тебя умоляю. Она тебя там, на «Садоводе», между палаткой с трусами и палаткой со стельками, прижмёт к рулону плёнки для парничка — и поминай как звали Серёженьку.

Толян начал ржать. Не выдержал. Сначала тихо, в кулак, прилично так. Потом громче. А потом согнулся пополам, как тогда, в первый раз с этими блинами, и тем же манером сполз спиной по верстаку — у него, видать, это уже отработанный приём, как у боксёра нырок.

— Ген… — он давился. — Ген, я не могу. «Между палаткой с трусами…» Господи…

Серёга открыл рот. Закрыл. Опять открыл. Воздуха набрал, выдохнул, ничего не сказал. Открыл в третий раз. Глаза у него стали — ну точно, как у того карася, которого бабушка Зина по моей просьбе из сметаны вылавливала. Круглые, мокрые и обиженные на всю мировую несправедливость сразу.

— Ген Дмитрич, — выдавил он наконец, и голос у него дал петуха на «Дмитриче», как у пятиклассника. — Я не поеду.

— Поедешь, Серый. Шеф просит.

— Шеф⁈

— Я. Я и есть шеф, если ты не заметил. Поедешь. Это, считай, командировка, оформим как положено, с суточными.

— Я… я в отпуск тогда уйду.

— Не дам отпуск.

— Я уволюсь!

— Не подпишу заявление.

— Я… я… — Серёга набрал воздуха для последнего, решающего аргумента, и сдулся. — Толь, ну скажи ему!

Толя уже хрипел. У него слёзы текли, он их вытирал рукавом спецовки, и на спецовке оставались мокрые такие полосы — спецовка и без того грязная, не жалко, в общем.

— Ген… — он икнул. — Ген, ну хватит. Парень помрёт же. Прям тут, у меня на верстаке.

— Парень здоровый, — возразил я. — Парень флот два года тащил. Не зря Людка именно его в охранники определила.

— Я флот тащил, а не это вот всё! — Серёга наконец-то очнулся и аж дёрнулся вперёд. Ключ на двадцать два он положил на верстак — аккуратно и бережно, будто хрусталь в серванте. — Ген Дмитрич, ну ё-моё. Я ж серьёзно вам говорю. Я туда не поеду, хоть режьте.

— Серый. — Я согнал улыбку с лица. Почти. — Шучу я. Ты чего, шуток уже не понимаешь?

Серёга выдохнул так, что у него с верстака слетела ветошь, на пол. На всю комнату выдохнул, басом, как кит выныривает.

— Тьфу ты, Ген Дмитрич. Ну вы это… предупреждайте как-то, что ли.

— Хотя, не шучу. На самом-то деле действительно просила. — Я надел шапку, поправил. — Но я её, в общем, послал. Сказал, Серёженька занят, у него тут датчики коленвала, у него «Логан» ходовой, ему не до садоводов и не до парничков. Так что живи. Пока.

— Пока⁈

— Пока. — Я подмигнул Толе и шагнул за ворота. — В следующий раз, может, и не отбрешусь, имей ввиду.

Толян за моей спиной снова начал давиться. До меня донеслось его сдавленное «Серёженька, может, пирожок» — и опять этот хрип, как у старого «Москвича» на холодную. Серёга что-то отвечал, негромко, по интонации — то ли матерился себе под нос, то ли молился, я уже не разбирал, да и не моё это дело, в принципе.

Я закрыл за собой ворота.

Постоял секунду на пятачке перед сервисом. Выдохнул. Морозный воздух царапнул в горле, в носу защипало, и в висках вроде как чуть-чуть отпустило. Сел в «Киа», завёл.

Достал телефон, промотал контакты до Панкратова. Серёга снял на четвёртом гудке, и где-то у него на фоне гудел кулер и кто-то из коллег матерился про сервер, и про то, что «опять упал, зараза».

— Ген, чего.

— И тебе привет, Серый, пробей мне одного человечка. Прям по всем базам, до чего дотянешься, не ленись.

— Ну диктуй, чего ты.

— Романов Дмитрий Андреевич, пятьдесят восьмого года, Калуга. Больше пока вообще ничего не знаю, извини.

И вот тут он замолчал. Я даже услышал, как у него там, в его дежурке цэ-о-дэ-дэ-шной, скрипнул стул, как он отодвинулся от стола.

— Гена, — это он уже на полтона ниже сказал, голос у него такой — рабочий, без шуточек. — Ты опять во что-то вляпался?

Я смотрел в лобовое стекло. На нём с утра остался след от какого-то голубя, что ли — белёсая такая загогулина, и я её уже, по ходу, в третий раз за день разглядывал, как будто там Третьяковка.

— Серёг, не вляпался. — Выдохнул. — Кажется, родился.

В трубке стало тихо, прямо вот совсем, я даже услышал, как он там кружку отодвинул со стуком об стол. Стук об стол — и все.

— Понял, — выдал он наконец. — Перезвоню.

И все, ну вот совсем всё, без «ты с ума сошёл», без «ты чего, Ген», без всяких там уточнений, на которые я бы сейчас все равно ничего нормального не ответил. Вот за это я и уважаю Серёгу, он не из тех, кто лезет под кожу, когда у тебе и так хреново. Сунул телефон обратно в подстаканник, заглушил «Кию», посидел ещё с минуту, глядя на ворота. Внутри Толян сейчас, ясно, дорассказывает Серёженьке какую-нибудь новую серию про блины с творогом. Ну и ладно, пусть ржут, им сегодня можно, а я пойду домой пешком, тут три квартала всего, нужно пройтись.

* * *

Лабрадоры как правило не воют. Но в этот раз Барон выл. Я его услышал, ещё когда поднимался на свой этаж — низкий такой, протяжный звук, от которого у нормального человека в груди начинает что-то ныть, ну а у меня и так с утра всё ныло, так что хуже не сделалось, в принципе. Тамара Ильинична, видимо, опять на смене, а Барон стоит за дверью сто третьей, скребёт когтями по дерматину и подвывает в щель — на одной такой обиженной ноте, мол, ну сколько можно. Я остановился на площадке, он на секунду затих — учуял, наверное, — и тут же завыл с новой силой, ещё громче, мол, ты тут стоишь, а меня не выпускаешь. Достал телефон, написал Тамаре Ильиничне коротенько: «Я Барона выгуляю, не волнуйтесь». Ответ пришёл через минуту: «Геночка, спасибо тебе, ключ у тебя есть».

Открыл — и он вылетел из квартиры так, что чуть с ног меня не сбил, золотистая такая торпеда чистого восторга. Лизнул в подбородок, ткнулся головой в живот, заскакал на месте всеми четырьмя лапами одновременно. Я пристегнул поводок.

— Пошли, бандит, погуляем.

На улице он сразу потащил меня к своему любимому сугробу у трансформаторной будки — там у него какая-то особая собачья почта, он каждый раз её обнюхивает минут пять, не меньше. Я стоял рядом, держал поводок и смотрел на его золотистую спину.

И вот тут случилось то, ради чего я, собственно, и поплёлся гулять. Интерфейс взял и заткнулся. Не «приглушился», не «отошёл на второй план» — именно вот заткнулся, как будто кто-то рукой переключатель щёлкнул. Внутри стало пусто и тихо, как в боксе после закрытия, когда ворота опустили и свет выключили. Я присел на корточки, стянул перчатку, положил ладонь ему на лоб, между ушами, где шерсть короткая и тёплая. Он повернул морду и затих, стоял и дышал — ровно, по-собачьи, без претензий ко мне, к жизни, к погоде, к тому, что хозяйка опять на смене. Лоб у него был тёплый. Не горячий — именно тёплый, как кружка чая, которую полчаса назад заварил и забыл на столе. И через эту тёплую ладонь в меня шло что-то такое простое, что и слова не подберёшь — не любовь, не жалость, ничего из этих красивых словарей. Просто «ты тут, и я тут, и нам обоим, в общем-то, нормально». Заземление, как штырь в землю в грозу — весь разряд уходит туда, мимо тебя, а ты живой остаёшься.

— Геночка!

Поднял голову. Тамара Ильинична свесилась с балкона в халате поверх пуховика, седой пучок растрёпан, очки на кончике носа. Она, оказывается, уже домой пришла.

— Геночка, ты не голодный? У меня борщ! Поднимайся, налью!

— Спасибо, Тамара Ильинична. Только пообедал.

— Точно?

— Точно. В «Перекрёсток» заскочил по дороге, наелся.

Соврал. Не был я ни в каком «Перекрёстке», у меня в животе с утра одна овсянка с бананом, и больше ровным счётом ничего. Но если бы я сейчас поднялся к ней на борщ, она бы посмотрела на меня своими внимательными глазами один раз — и всё, поплыл бы я. Сидел бы у неё на кухне с тарелкой и рассказывал про звонок в восемь утра, про санаторий «Сосновый бор» под Калугой, про жёлтую клеёнку в мелкий ромбик и про мамину спину у окна. А я этого пока не хотел, я ещё сам не разобрался, чего у меня там.

— Ну смотри. Если что — заходи, борща много, на трёх Геночек хватит.

— Зайду, Тамара Ильинична. Спасибо.

Она кивнула и ушла с балкона. Погуляли мы с Бароном ещё минут двадцать. Я шёл за ним и молчал, и впервые за день в голове было пусто — не «опустошённо», а именно по-хорошему пусто, как бывает, когда долго болело и вдруг отпустило.

— Спасибо, бандит.

* * *

Поднимался к себе, и почти у двери телефон в кармане завибрировал. Серёга.

— Ген.

— Слушаю.

— Романов твой чистый, как спирт. — Голос у Серёги опять рабочий, без интонаций, как протокол. — С Дроздовым по идее не пересекался — ни по контрагентам, ни по родне, ни по адресам, я везде пробежал.

— Дальше давай.

— «РомТех», ООО. Промышленные фильтры для систем вентиляции, для производств всяких. Гендиректор и единственный учредитель — он сам. Оборот за прошлый год сто восемьдесят миллионов. Не олигарх, ну и не побирушка тоже. Налоги платит, в арбитражах был два раза — оба хозяйственные споры с поставщиками, и тот выиграл, и этот.

— Семья.

— Разведён еще в девяносто первом. Детей по базам нет ни одного. Прописан в Москве, Профсоюзная. Машина — «Тойота Камри», семнадцатого года, белая. Судимостей нет, в розыске не значится, по приставам пусто. Сестра в Воронеже — Романова Тамара Андреевна, шестьдесят восьмого года, работает в библиотеке, господи прости.

— Спасибо, Серёг. Выручил, как всегда.

— Да не за что. — Пауза. — Ген.

— А?

— Если что — звони.

— Угу.

Положил трубку. Сел в прихожей на табурет, прямо в куртке, в ботинках, как пришёл. И тут до меня дошло, что решение-то у меня уже принято.