Глава 8

Романов поднял глаза от своей кружки, слегка прокашлялся ещё раз, и видно было, что ему этот сухой комок в горле теперь придётся проталкивать всю оставшуюся беседу. Он отхлебнул кофе, поморщился — видимо, тоже остыл. Я подумал, надо бы взять ему свежий, но тут же отбросил эту мысль. Не время сейчас за кофе бегать.

— Я после того, как вернулся домой, не спал, Геннадий. Дня три, наверное. Может, четыре. Я плохо помню. — Он смотрел не на меня, а куда-то за моё плечо, в окно, на ту самую «Газель» с «Пятёрочкой», или уже на следующую, я уже сбился. — Не ел толком. Что-то жевал на работе, на автомате. Жена мне говорит — ты чего как варёный. А я ей — да на работе аврал. Ну какой аврал, господи.

Я кивнул. Ну что тут скажешь. Сапфир у него стал плотнее, и серебро по краю чуть дрогнуло, и мне на язык легло что-то соленое. Не металл, не слёзы — старая соль, как от пота, который давно высох на рубашке и въелся.

— И вот на четвёртый день, что ли, я пришёл домой и сказал. Вот так — с порога, в прихожей, не разуваясь. — Он усмехнулся одной стороной рта, как-то криво, вбок. — Сказал — я ухожу. Тамара, говорю, я ухожу. У меня будет ребёнок. Ну, она. — Он покрутил кольцо на правой руке, медленно, в одну сторону, в другую. — Она у меня была женщина, скажем так, темпераментная. Чашки полетели. Тарелка одна, помню, об косяк вдребезги, осколки потом я неделю по всей кухне находил, в самых неожиданных местах. Она орала, я молчал. Потом она орать устала, села на пол прямо в коридоре и стала плакать. И тут мне, знаете, Геннадий, стало хуже всего. Потому что когда она орала, я был как бы прав. А когда она заплакала, я понял, что я — ну, в общем, всё. Сволочь сволочью.

Я молча слушал, не перебивая и не комментируя.

— Я собрал сумку. Спортивную, синюю, «Адидас» такая, с тремя полосками — у меня она с восьмидесятого, что ли, года была, я её на соревнованиях когда-то выиграл, по плаванию. Положил две рубашки, бритву, паспорт. Всё. И уехал на вокзал. Купил билет до Калуги, оттуда автобусом до Алексина. Доехал к вечеру, помню — фонари как раз зажгли, сентябрь уже был, прохладно. Поднялся к ней на второй этаж. Позвонил. Светлана открыла.

Он замолчал. Я смотрел на его руки на столе.

— Я ей сказал — Свет, я ушёл. Совсем ушёл. Я с тобой. Если ты, конечно, меня… И вот тут она. — Он сглотнул. — Она на меня посмотрела, и я её такой никогда не видел. У неё лицо было — белое. Просто белое, как будто из неё всю кровь куда-то слили. И она тихо так говорит — поздно, Дима. Я уже всё. Сделала. Вчера.

Он замолчал, подвигал челюстью, как будто что-то жуёт, чего там нет.

— А потом, как у моей. Истерика. Только тише, без чашек. Она просто села на пол в прихожей, у тумбочки, и стала повторять — уйди, уйди, уйди, видеть тебя не могу. И ещё — уйди, пока соседи не услышали. Это, знаете, ударило больше всего. Что у неё даже в этот момент в голове — соседи. Чтоб никто не узнал. Я постоял, постоял… и ушёл, Геннадий. Спустился, дошёл до автобусной остановки, до Калуги, до Москвы. К утру был дома. Тамара открыла дверь, посмотрела и говорит — я знала, что ты вернёшься. Только она ошиблась, я не вернулся. Я просто пришёл обратно в квартиру. Это разные вещи.

В груди у меня что-то стояло такое, что любое слово вышло бы криво. Я честно открыл рот — ну, попробовать. Закрыл. Кофе глотнул, уже почти ледяной. Промолчал.

— Мы с ней ещё года полтора прожили. Так. — Он махнул рукой. — Без скандалов. Без ничего. Развелись тихо, в девяносто первом, как раз страна тоже разваливалась, было не до нас. Я с тех пор. — Он помолчал. — Не сложилось у меня больше, Геннадий. Один раз пробовал, гражданским браком, женщина хорошая, инженер с моего же завода, Лариса. Не пошло. Я, видимо, чего-то такое в себе таскал, что мешало. Она ушла, я не держал. И больше не пытался.

Девчонка за стойкой включила тихонько радио, какую-то песню, я не разобрал, что-то из старого. Тикали часы. Романов выдохнул — длинно, через нос.

— Про Свету я узнал три года назад. Случайно, представляете. На выставке промышленной, в Экспоцентре, столкнулся с одной знакомой, мы с ней когда-то по линии профсоюза пересекались, она в Калуге работала. Разговорились про всякую ерунду, про то, кто где, и она вдруг говорит — а помнишь Свету Петрову, библиотекаршу нашу из «Соснового бора»? Я помню, у меня прямо ноги. — Он дёрнул уголком рта. — В общем, она и говорит — нет её уже лет пять, Дима. Онкология. У неё сын был, сейчас взрослый уже. У меня тогда еще в груди что-то ёкнуло. Я её спросил — где сын. Она не знала. Сказала — где-то под Москвой, кажется, шофёром работает.

Сапфир у него вспыхнул на секунду ярче, как лампа перед тем как перегореть, и тут же сел обратно. Я отвёл глаза. Не потому что мне было неудобно, а потому что у меня самого внутри что-то шарахнуло, и я не хотел, чтоб он это в моём лице прочёл.

— Я искал, Геннадий. Не буду врать, что искал упорно — я не в розыск подавал, не в детективные конторы. Я искал, как умел. По интернету, по соцсетям, я в этом не очень. Петровых в Подмосковье — ну, вы сами понимаете. Я не знал, как подступиться. И, честно говоря, я и не был уверен, что имею право подступаться. Я ведь даже не знал точно, родился ли. Светлана могла и второй раз. Могла и не сказать кому-то. Я гадал, как пацан.

Он провёл ладонью по лицу. Не вытирая ничего — просто провёл, сверху вниз, как будто умылся всухую.

— А потом, на прошлой неделе, мне попалась эта статья. «Серпуховский вестник». Я в фейсбуке у племянницы её увидел, она репостнула, она у меня про малый бизнес интересуется, журналистикой балуется. И там — фотография. И я. — Он посмотрел на меня прямо. — Я в вас себя увидел, Геннадий. Извините. Нос. Линию челюсти. И ещё что-то, что я даже описать не возьмусь. Я три дня сидел и думал — звонить, не звонить. На четвёртый позвонил. И, в общем, вот.

Он замолчал. Допил кофе одним глотком, поставил кружку аккуратно. Посмотрел на меня светло-серыми, без тумана, глазами и сказал ровно:

— Я не оправдываюсь. Я просто рассказываю, как было. Виноват — да. Если бы я тогда, в первый раз, поднялся на тот второй этаж, а не стоял сорок минут у подъезда с сигаретой, всё было бы, наверное, по-другому. И со Светланой. И с вами. И со мной. Я этого себе не простил. И, в общем-то, не собираюсь — поздно уже прощать.

Я сидел и молчал. В груди сейчас было слишком много всего сразу, и ни одно слово на эту кучу не ложилось ровно. Тело Гены опять делало своё — глотал воздух, моргал, ладони мокрые, в ушах гул, как у трансформаторной будки. Макс внутри меня молчал тоже. Ему сказать было нечего, что характерно. Аналитик кончился ровно в тот момент, когда Романов сказал «соседи».

Я кивнул. Один раз. Потом ещё. Потом тоже одним глотком допил уже ледяной кофе, поморщился, отставил кружку и заметил, что у меня левая рука чуть дрожит — мелко, у запястья. Спрятал её под стол, на колено. Смешно — будто он не видит. Видит, конечно. У него такое же лицо, я только сейчас сообразил, по которому ничего не читается, если он сам не хочет.

— Дмитрий Андреевич. — Голос у меня вышел сиплый, я кашлянул в кулак, повторил. — Дмитрий Андреевич. Мне надо время. И тест надо. Не потому что я вам не верю. Потому что мне самому надо — на бумаге.

Он выдохнул. Совсем коротко, одним толчком, как человек, который полчаса задерживал дыхание и наконец себе разрешил.

— Конечно, Геннадий. Я для того и приехал в том числе. Мне тоже это нужно.

Я достал телефон. Открыл 2ГИС, набрал «Инвитро». На карте рядом загорелось три точки — одна на Ворошилова, недалеко от моего дома. Вторая на Ленина. Третья где-то у автовокзала. До ближайшей семь минут на машине, по будням до восьми вечера, сейчас половина пятого. Успеваем.

— Поехали, — сказал я и встал, и стул скрипнул по полу так, что девчонка за стойкой подняла голову.

Романов поднялся следом, аккуратно застегнул пальто, поправил шарф. Кивнул девчонке — спасибо, мол, — и пошёл к двери. Я положил на стол две сотни сверху чаевых, и медленно пошёл за ним. Колокольчик тихо брякнул. На улице было холодно, и я почему-то этому обрадовался, как будто меня этим холодом по щекам ударили.

— На моей поедем, — бросил я, направляясь к машине. — Так быстрее. Потом я вас обратно сюда подвезу.

— Хорошо.

Сел за руль, он — на пассажирское. «Киа» завелась с пол-оборота, печка зашипела. Я тронулся, и в зеркале мелькнул его профиль — тот самый нос с горбинкой.

«Инвитро» находился в торце пятиэтажки, между «КраснымБелым» и салоном красоты «Татьяна» с облезлой розовой вывеской — салон, видимо, держался на честном слове и трёх постоянных клиентках. Стеклянная дверь, наклейка с режимом работы, холодный белый свет внутри. Зашли — пусто, ни одного человека в очереди, даже на стульчиках вдоль стены. Девушка в белом халате за стойкой подняла голову, улыбнулась дежурно — не нам конкретно, она всем входящим в принципе улыбается, так по протоколу. Интерфейс выдал ровный жёлто-серый фон, скуку пополам с «когда же конец смены». Ей оставалось досидеть тут пару часов, и это, как мне показалось, было всё, что её интересовало.

— Здравствуйте. Нам тест на установление родства.

Она моргнула. На полсекунды, не дольше. Профессионально вернула улыбку на место.

— Бахилы, пожалуйста, вон коробка у двери. И паспорта давайте.

Натянули бахилы. Дмитрий Андреевич полез во внутренний карман за паспортом — паспорт у него был в кожаной обложке, потёртой по углам, не пижонской, без тиснений и золочёных гербов. Я свой выудил из заднего кармана джинсов. Девушка взяла оба, защёлкала по клавиатуре. Печатала медленно, двумя наманикюренными ногтями, как все нормальные регистраторши в нормальных провинциальных «Инвитро» от Калининграда до Владивостока.

— Установление родства. Отец предполагаемый, сын предполагаемый. Так?

— Так, — уронил Романов.

Я кивнул.

— Вам для себя или для суда? Если для суда — процедура подольше, с нотариусом, опломбировкой, и стоит дороже.

Мы переглянулись. Один раз, коротко, без слов.

— Для себя, — ответил я.

— Для себя, — подтвердил он.

— Поняла. Тогда упрощённая. Распишитесь вот тут, тут и тут. Оплата картой или наличными?

Романов, не дав мне даже руку к карману поднять, спокойно так достал из бумажника карту. Приложил чёрный пластик к терминалу. Пиликнуло. Двадцать тысяч с копейками. Я не стал возражать, хотя изначально планировал заплаить сам. Просто понял — ему сейчас это надо. Расписались в трёх местах. Подпись у него была короткая, без завитушек, инженерная, я сразу узнал этот почерк, у меня в той жизни такие подписи стояли на каждом втором техзадании. Моя — корявая, генина, я её до сих пор иногда ловлю на том, что вывожу не свою и приходится поверх обводить. Лаборант, уже другая девушка, помоложе, в маске и с уставшими глазами над ней, приглашала нас по очереди в кабинет. Палочка с ваткой по внутренней стороне щеки, десять секунд туда, десять обратно, ничего сложного. Запечатали в пробирки, наклеили штрих-код. Никакой тебе драмы, никаких скрипок за кадром.

— Результат через десять рабочих дней, — сообщила нам первая, со стойки, когда мы вернулись. — Придёт на электронную почту и в личный кабинет. Если нужен оригинал на бумаге — приходите с паспортом, выдадим.

— Десять рабочих, — повторил я. Вслух. Для себя, в основном.

— Две недели календарных получится, плюс-минус день, — уточнила она.

Романов кивнул. Я тоже кивнул. И мы вышли.

На улице, пока мы там были, успело потемнеть — февральский день короткий, как зарплата у Гены до моего в него заселения. Снег пошёл мелкий, крупой, задевал щёки и забирался за воротник, я аж поёжился. Поднял воротник повыше.

— Ну что, поехали до «Берёзки»?

— Спасибо, Геннадий.

И вот в машине, надо сказать, молчание стало другим. Я включил радио — тихонько, на четвёртом делении, какая-то местная волна, ведущий бубнил про погоду на завтра и про пробку на М2 в районе Подольска. Стало чуть полегче, не намного, но хоть так. Романов смотрел прямо перед собой, на дворники, как зачарованный. Руки на коленях, ладонями вниз, ровно как тогда, в кафе на столе. Я косил на его профиль и снова ловил этот его нос, и думал — это ж надо так. Десять рабочих дней.

До «Берёзки» доехал минуты за шесть, не больше. Остановился у его «Камри», заглушил мотор. Романов не двинулся, посидел секунду, две. Потом полез во внутренний карман пальто и достал визитку. Простую такую, картон чуть желтоватый, безо всяких тиснений и без этих дурацких глянцевых лаков. Чёрный шрифт. «Романов Дмитрий Андреевич. РомТех». Телефон. Email. Всё, ничего лишнего.

Протянул мне.

— Геннадий. Какой бы ни был результат, вот мой номер. Без условий. Я ни на чём не настаиваю, просто пусть будет.

Я взял её и спрятал во внутренний карман куртки.

— Спасибо.

Протянул руку.

Он пожал. И вот тут, с этим самым контактом ладонь в ладонь — интерфейс ударил коротко и ясно. Янтарный. Тёплый, медовый, с золотистой подсветкой по краю. Не сапфир уже, не серебро решимости, а что-то домашнее, как лампа над кухонным столом, под которой делают уроки в третьем классе. На языке мёд с горчинкой — горчинка-то осталась, она у него от прошлого никуда уже не денется, видимо, никогда. Но сверху лёг этот тёплый янтарь, и в нём не было «спасибо, что не послал», а было — «ну вот, дожил». Ладонь у него сухая, тёплая, крепкая, безо всякого выпендрёжа. Отпустил.

— До связи, Геннадий.

— До связи.

Я сидел в заведённой «Кии», смотрел в лобовое на пустую парковку. Радио бубнило про эту самую пробку на М2, теперь уже с подробностями — где, в каком ряду, сколько стоят. Десять рабочих дней. Ладно, Петров. Поехали домой.