Глава 9

Утро в «Диагносте» началось, в общем-то, спокойно — насколько вообще может быть спокойным утро пятницы в феврале, когда за ночь намело столько снега, что лопата у Серёги скребла бетон с таким звуком, будто он лично хотел этому конкретному сугробу что-то доказать. Толян ковырялся под «Кашкаем», я сидел у себя в подсобке с ноутом и кружкой кофе. Не натуральный, ну, бодрит, и слава богу, на большее я и не рассчитывал. В мониторе было видно, как из ворот заворачивает, сбавляя ход, серебристый «Форд Фокус» второго поколения — серебристый, я бы сказал, скорее условно, потому что цвет был уже такой, знаете, грязно-седой, как у дворовых котов после марта. Правый порог у машины жил, по ходу, какой-то своей отдельной жизнью от остального кузова, чуть ли не на разных скоростях ржавел.

— Толь.

— Слышу, Ген, слышу, не глухой.

— Это, по ходу, к нам.

— А куда ж ещё, не к Палычу же.

Из «Форда» вышел мужик лет пятидесяти пяти, в пуховике поверх вязаной кофты и встал у капота так, будто прощался с покойником на отпевании. И — вот это меня сразу зацепило — перекрестился. Не показушно, не размашисто, как иногда перед камерой в новостях крестятся депутаты у церкви, а мелко, аккуратно, в район верхней пуговицы. Я с приподнятой бровью отставил кружку и отодвинул ноут.

Серёга молча пошёл к воротам и потянул створку. На пороге стоял тот самый мужик, а в руке у него была иконка. Маленькая, бумажная, в пластиковом окошечке, какие в церковной лавке за полтинник лежат. Я моргнул раз, моргнул другой. Не показалось, нет. Иконка, как есть иконка.

И тут Интерфейс выдал такое, что я аж кофе свой отставил, поперхнуться и так было чем. Фиолетовый. Густой, вязкий, ну как церковный воск, который по подсвечнику стекает в Великий пост, с пурпурными прожилками по краю, и поверх всего этого добра — чёрная такая дрожащая каёмочка. Не агрессия, не ярость, ничего из стандартного набора. Мистический ужас, чистый, как слеза. На языке у меня тут же выступил привкус валидола пополам с ладаном — откуда у мозга в загашнике эта комбинация, я честно говоря, не понимаю. И ещё пузырьки какие-то мелкие, как от шипучки «Юпи». Паника.

— Добрый день! А который тут Геннадий Дмитриевич?

— Ну я Геннадий Дмитриевич.

Мужик посмотрел на меня так, как будто я последняя его надежда между этим миром и тем, и ещё парочкой соседних, до кучи.

— Михаил. Михал Палыч, можно. Тут у меня, мужики, такое дело… вы только не смейтесь, ладно? Я серьёзно прошу, не смейтесь.

Я кивнул серьёзно. Серёга кивнул ещё серьёзнее. А Толя у ворот замер с гаечным ключом в руке, и у него на лице уже было крупно так написано, что серьёзно он долго не выдержит, минуту максимум.

— Машина, — выдохнул Михал Палыч и прижал иконку к груди, прям как в фильме каком-то. — Проклятая машина-то.

Серёга медленно, аккуратно положил ветошь на верстак. Так кладут, когда боятся резким движением спугнуть.

— В смысле…

— Да в самом прямом! — Михал Палыч задышал чаще. — Как разгоняюсь больше шестидесяти — из бардачка воет. По-человечески, понимаете? Тёщин голос. Мать честная, да я ж её хоронил в октябре, своими руками гроб опускал, рядом стоял! А она оттуда — Ми-и-и-и-и-ш-ш-ш-ш-ш-ш-а-а-а-а… — Он попытался изобразить, голос у него на середине сорвался на писк, на какой бы и кошка не позавидовала. — Геннадий Дмитриевич, я к батюшке ходил, в наш храм, к отцу Михаилу. Он сказал — ну святой водой брыз­гай, чего ты. Я брыз­гал. Воет. Я думал — продам её, к лешему. А кому я её такую продам? С тёщей то⁈

Толя у ворот хрюкнул в кулак, негромко, но отчётливо. Серёга на него даже не глядя махнул рукой — мол, держись, парень, держись, как можешь.

— Михал Палыч. Вы заезжайте, не стойте.

— А не страшно вам? Может, помолиться сначала, а?

— Мы привычные, в общем-то.

Он перекрестился иконкой, перекрестил почему-то ещё и капот «Форда», и аккуратно, на тех же полутора тысячах, закатил машину в бокс.

Я обошёл «Фокус» по кругу, не торопясь. Включил техническое зрение — ну, осторожно, чтоб без всякого фанатизма, потому что юшка из носа на этой неделе мне была вообще не нужна, и так дел по горло. Подвеска ровно, без тегов. Двигатель ровно. Передок, всё это хозяйство — тоже ровно, ни единой красной точечки. А вот за бардачком, в глубине торпеды, — слабенькое такое, в полнакала, красное мерцание. Ровное, без всплесков. Тег даже не вылез — то ли мозг не определился, как это обозвать, то ли ему самому уже стало смешно от ситуации под названием «изгнание тёщи из „Фокуса“».

— Толь.

— А?

— Бардачок, говорю, снимаем.

— А тёща как же?

— Толя.

— Молчу-молчу, всё, молчу, — он замахал руками.

Михал Палыч стоял у стенки бокса, прижимал иконку к груди обеими руками, как ребёнок прижимает плюшевого медведя в темноте. Серёга рядом — и я краем глаза видел, как у него плечи трясутся мелко-мелко, и он отвернулся, делает вид, что ему срочно надо разглядеть что-то на полочке с патронами для ламп. Ну держись, держись, парень.

Толя отщёлкнул бардачок, скинул его с боковых ограничителей, посветил китайским фонариком в нутро торпеды и поковырялся там минуты, наверное, три, не меньше. Я стоял рядом, у пассажирской двери, и слушал, как он там бубнит себе под нос — «ага… ну-ну… ишь ты, зараза какая… ага… так-так-так…» — таким тоном, каким старый врач в районной поликлинике бубнит «так-так-так», когда уже, в общем, всё про вас понял, поставил диагноз и прикинул цену на таблетки, но вам, пациенту, ещё не говорит, потому что выдерживает паузу для авторитета.

Потом он замер.

— Ген.

— Ну.

— Смотри сюда, — он подсветил мне фонариком.

Я наклонился, заглянул через его плечо. И вот тут я, честно говоря, чуть не сел прямо там, на порог. В корпусе салонного фильтра, который у «Фокуса» сидит сбоку от печки — не самое удобное место, надо сказать, инженеры «Форда» в тот год явно не для механиков старались, — в этом самом корпусе торчал сам фильтр. И торчал он так, что я его, честное слово, сначала за ёжика принял. Серый, лохматый, набитый сухими листьями, даже были два жёлудя (целых, между прочим, отборных) и одна, прости господи, скорлупа от семечки подсолнуха.

— Михал Палыч, — я выпрямился. — А вы машину вообще где паркуете-то?

— Да под липой во дворе у нас, на Чехова. Иногда под кленом, а если совсем повезет, то под дуб ставлю, когда Петька на дачу уезжает. А чё такое?

— Да ничё особенного, в общем. — Я аккуратно вытащил салонный фильтр. Бывший, скажем так, фильтр. Это уже был не фильтр, это был натуральный гербарий, как у нас в школе по природоведению в третьем классе делали. Перекошенный весь, забитый под завязку, с одной стороны провалившийся внутрь, с другой — выпиравший наружу горбом. А между корпусом и самим фильтром — щель размером с указательный палец, не меньше. — Толя.

— Вижу, Ген, вижу.

— Включи-ка вентилятор. На третью.

Толя сел в салон, повернул ключ в зажигании, щёлкнул климатом. Вентилятор зашумел исправно, как ему и положено. И вот из этой самой щели за перекошенным фильтром пошёл звук. Сначала тихий такой, «ммммм», потом шипящий, «ш-ш-ш-ш», не страшный даже. Потом, когда Толя добавил оборотов, перешло в у-у-у-у-у. А на четвёртой скорости — Ми-и-и-ш-ш-ш-ш-у-у-у. С переливами, с придыханием, с этим характерным надрывом на верхах. Если зажмуриться и не знать, в чём дело, — ну действительно баба воет. Не молодая баба, это надо отметить. В возрасте.

Михал Палыч побелел, как стенка нашего бокса после побелки.

— Вот! Вот же! Слышите⁈ Это ж она, она самая! Она еще при жизни точно так же шипела на меня, а сейчас так вообще, слышите⁈

— Михал Палыч.

— Геннадий Дмитриевич, Христом-богом прошу…

— Михал Палыч, это фильтр.

— Чего-чего?

— Фильтр, говорю, салонный. Забился листьями за лето и осень. Перекосило его, вот эта щель и образовалась. Воздух через неё свистит, плюс резонанс корпуса торпеды. Получается на выходе — вой. Чисто физика, Михал Палыч, никакой мистики.

Он на меня посмотрел так, как будто я ему сейчас заявил, что Земля плоская и стоит на трёх китах, а киты, в свою очередь, на черепахе. Не верил. До конца не верил, ни на грамм.

И вот тут Толя выпрямился. У Толи в глазах блеснуло такое, от чего я сразу понял — сейчас будет у нас цирк бесплатный, с медведями. Толя медленно, торжественно подошёл к верстаку. Взял оттуда свой любимый рожковый ключ на двадцать два. И перекрестился им. Натурально перекрестился — справа налево, как положено по православному обряду, серьёзно, без тени улыбки на лице.

— Михал Палыч. Дело ваше — серьёзное, тут я с вами согласный полностью. Тут без обряда, понимаете, никак не обойтись.

Серёга у ворот сполз по косяку. Беззвучно, как мешок с картошкой. Я отвернулся к капоту и прикусил себе щёку изнутри, чтоб не заржать в голос.

— Серёжа! — рявкнул Толя командирским голосом. — Компрессор сюда!

Серёга, давясь так, что у него аж глаза слезились, подкатил компрессор. Толя торжественно взял пистолет для продувки, поднёс к корпусу фильтра, и с самым серьезным лицом на какое только был способен начал обдувать. Долго, основательно, со всех сторон, не пропуская ни сантиметра. Михал Палыч стоял с иконкой и смотрел во все глаза.

— А теперь, — Толя отложил пистолет, взял с полки баллон очистителя карбюратора, — это наша святая вода.

— Толя…

— Ген, не мешай. Видишь же, человеку надо.

Пшикнул раз. Пшикнул другой. По корпусу пошёл белый густой туман с характерным химическим запахом, от которого у меня в носу защипало, а у Серёги, по-моему, начался уже настоящий приступ — он хрипел в кулак и сползал всё ниже. Толя махнул рукой над корпусом, как кадилом, и что-то торжественно пробормотал. Я, кажется, разобрал «во имя коленвала, и распредвала, и святаго подшипника», но точно не уверен, может, мне послышалось, шум стоял.

Потом он торжественно поднял с пола перекошенный кусок чёрного поролона со всеми этими листьями и желудями. Вынес на вытянутых руках, как реликвию из алтаря. И положил перед Михал Палычем прямо на капот «Форда».

— Вот. Бес изгнан.

Михал Палыч смотрел на бывший фильтр. И аура у него поплыла, прямо на глазах поплыла. Фиолетовый стал отступать, как лужа в жару с асфальта, по краям пополз светло-зелёный, пузырьковый такой, прям как «Буратино» из детства, помните, в стеклянных бутылочках по двадцать копеек. И на языке у меня тут же выступило что-то сладковатое, газированное. Облегчение в чистом виде, в промышленных, что характерно, масштабах.

— Это… она прям в нём была, что ли?

— Михал Палыч.

— А?

— В нём были листья. И жёлуди. И семечка одна, я честно её там видел, ну правда. — Я говорил ровно, не глядя на Серёгу, потому что иначе всё, конец. — Вы машину под липой больше не ставьте, я вас умоляю. Воздухозаборник у вас под лобовым, всё это добро туда падает прямиком, а оттуда — в фильтр. Меняйте фильтр раз в год, и тёща ваша больше из бардачка вам петь не будет.

— Так а воет-то почему всё-таки?

— Так не воет уже, Михал Палыч. Толя ж изгнал, вы что, не видели?

Михал Палыч моргнул раз, моргнул другой. Посмотрел на Толю. А Толя стоял с ключом на двадцать два в одной руке и с баллоном очистителя карбюратора в другой и был похож, ну я не знаю на кого он был похож. На сантехника-экзорциста, наверное. Других слов у меня для него в этот момент просто не нашлось.

— Сколько, — выдохнул Михал Палыч, — с меня-то будет?

— Фильтр новый поставим — четыреста рублей сам фильтр, работа полторы. Итого, значит, девятнадцать сотен с вас.

— Две тысячи. — Толя торжественно поднял указательный палец. — За обряд.

— Толя.

— Ген, обряд денег стоит. По прейскуранту положено.

Михал Палыч полез за пазуху. Вытащил кошелёк, потёртый такой, с погнутой металлической застёжкой. Достал из него три тысячных бумажки. И положил на капот рядом с бывшим фильтром.

— Сдачи, мужики, не надо. Спасибо вам огромное, прям спасли. Я за вас свечку поставлю в воскресенье, отцу Михаилу скажу.

— Лучше масло поменяйте, — буркнул я. — У вас по щупу видно, что давно пора. Тоже не помешает.

Он закивал, закивал. Сел в машину, перекрестился ещё раз на дорожку, тронулся аккуратно. На повороте моргнул нам аварийкой — спасибо, мол, мужики. И уехал.

Ворота со скрипом закрылись.

Серёга наконец дал волю чувствам. Ржал в голос, держась за косяк двумя руками, и слёзы у него текли ручьями. Толя положил ключ на двадцать два на верстак, рядом аккуратно поставил баллон очистителя, и сел на ящик, выдохнул.

— «Бес изгнан, с вас две тысячи», — выдавил Серёга сквозь хохот. — Толь, я не могу. Я просто физически не могу больше.

— А чего такого. Работа есть работа, Серый.

Я смотрел на эту трёшку на верстаке, на перекошенный кусок поролона рядом с ней, на баллончик очистителя. И думал — ну насмотрятся люди этих своих «Битв экстрасенсов» по ТНТ, и потом полтергейст у них в каждом бардачке, домовой в каждом холодильнике, а порча в каждой стиральной машине. А там, между прочим, всего-то жёлудь лежит и семечка. Вся мистика, как говорится, налицо.

Хотя, надо честно сказать. Если бы мне год назад кто-нибудь, ну хоть кто, заявил, что я буду в Серпухове, в гаражном кооперативе, изгонять покойную тёщу из старого «Форда Фокуса» силой компрессора и баллона очистителя карбюратора — я бы тоже, наверное, не поверил. Покрутил бы пальцем у виска и пошёл по своим миллиардерским делам. А вот стою же. И ничего, не разваливаюсь, в принципе.

— Толь.

— А?

— Штука вот из этой трёшки — твоя. За обряд.

— Ген, да я ж пошутил, ты чего.

— А я серьёзно. Заработал, между прочим, честно.

Серёга снова согнулся пополам.

* * *

Домой я приехал в начале восьмого, и снег за день, видимо, успел подтаять — под ботинками так противно хлюпало, как будто я не по двору иду, а по какой-то каше из «Магнита» недельной давности. А настроение было как после удачно закрытой сделки в той, прошлой моей жизни, только без шампанского «Вдова Клико» и без секретарши с кожаной папочкой наперевес. Просто хорошо, и всё тут, без причины почти. В холодильнике лежали пельмени — обычные, «Цезарь», по акции брал, — и я их сварил, кинул сверху ложку сметаны (привет, гастрит, я о тебе помню), сел к столу. И только я вилку поднёс — телефон ёкнул. На экране — «Валерия».

— Лер, привет.

— Привет. Как ты?

— Знаешь, сегодня гораздо лучше.

В трубке повисло такое, как бы это сказать, насторожённое молчание. Я его прямо вот кожей почувствовал, через эфир.

— А что было вчера?

Я хмыкнул в трубку и подцепил пельмень. Вчерашнее — это пока совсем не телефонный разговор. Вчерашнее — это «Романов Дмитрий Андреевич», ватка по щеке в инвитро на Ворошилова, десять рабочих дней ожидания и ледяной кофе в «Берёзке».

— Лер, пожалуйста, не обижайся, но давай в другой раз, а? Когда всё решится — обязательно расскажу. Договорились?

— Как скажешь, Гена.

И ведь без обиды сказала, ровно, по-человечески. Я ей мысленно очередной памятник поставил.

— А сегодня что было?

Я прожевал, посмотрел в темень за окном и понял, что вот про сегодня молчать смысла, в общем-то, никакого нет.

— Ты не поверишь. Сеанс экзорцизма был.

И вот тут в трубке стало тихо. Прямо вот совсем-совсем тихо, я даже услышал, как у неё там, в Москве, кто-то на улице засигналил.

— Какого… экзорцизма?

— Ну какого. Православного, по ходу. С компрессором и баллончиком очистителя карбюратора.

— Гена.

— Лер, не перебивай, я только начал, ты послушай.

И я ей рассказал — всё, как было, по порядку. Как утром приехал к нам в «Диагност» мужик, Михал Палыч, на сером «Форде Фокусе», как вылез из машины и первым делом перекрестил капот иконкой. Как божился, держа эту иконку у груди, что у него из бардачка по ночам и на скорости больше шестидесяти покойная тёща голосом зовёт его на тот свет — «Ми-и-и-ш-ш-ш-а-а-а», с придыханием, с переливами, с надрывом на верхах.

— Лер, я тебе, между прочим, клянусь, я этот «Ми-и-ша» сам своими ушами слышал, когда Толян третью передачу климата врубил. Жуть просто. Я бы на месте Михал Палыча тоже к батюшке пошёл, не задумываясь.

— А батюшка-то что?

— А батюшка, как водится, сказал — святой водой, сын мой, брыз­гай. Михал Палыч, мужик ответственный, брыз­гал. Не помогло, представляешь. Тёща, видать, попалась стойкая, советской ещё закалки.

В трубке что-то зашумело, будто она сдерживалась, я слышал, прямо вот зубами держала.

— А оказалось, Лер, всё просто. Салонный фильтр у него забит листьями, желудями и прочим добром под самую завязку. Вот всё это хозяйство ему туда и сыпалось — целое лето и осень. Когда фильтр вытащили — это уже был не фильтр, а гербарий из третьего класса по природоведению. Два жёлудя, целых, отборных и семечка от подсолнуха. Воздух через перекошенный край свистел, корпус торпеды резонировал — ну вот тебе и тёща с того света, привет от Башарова из «Битвы экстрасенсов».

— Гена…

— Подожди, Лер, не всё ещё. Самое-то главное. Толян у меня — я ж тебе про Толяна-моториста рассказывал, помнишь? — взял с верстака свой любимый рожковый ключ на двадцать два и торжественно перекрестил им машину. Серьёзно, без улыбки. Потом достал баллончик очистителя карбюратора — это, говорит, наша с вами святая вода, пшикнул в торпеду пару раз, помахал тряпкой над капотом, как кадилом, и торжественно так, басом, объявил: «Бес изгнан, с вас две тысячи».

И вот тут она не выдержала, Лера моя. Засмеялась — в голос, по-настоящему. Так смеются, когда уже всё, держать невозможно, и плевать, что кто-то может услышать.

— Гена, вы точно психи в этом своём Диагносте.

— Лер, мы не психи, мы профессионалы. У нас, между прочим, теперь и прейскурант имеется: фильтр салонный — четыреста рублей, работа — полторы тысячи, обряд изгнания — отдельной строкой, по договорённости.

Она рассмеялась, потом выдохнула в трубку — длинно так, по-доброму, тепло.

— Гена.

— А?

— У тебя на завтра какие планы?

Тон у неё сменился — не резко, мягко, но я уловил легкую деловую нотку.

— Да никаких особо, Лер. А что случилось-то?

— Мне нужна твоя помощь. Очень нужна.

Я отложил вилку.

— Лер, всегда рад, ты же знаешь. Что-то случилось?

— Ничего страшного, ты не подумай. — Она помолчала секунду. — Купи сегодня хороший кусок мяса. Замаринуй как следует. И завтра приезжай ко мне в загородный. Будешь делать шашлык. И я буду тебя поздравлять с двадцать третьим февраля.

Я сидел и смотрел на пельмень в сметане. Двадцать третье. Завтра. Я во всей этой суете забыл про этот праздник напрочь, ну вот совсем как будто его и не было в календаре никогда.

— Лер.

— Что.

— Какое мясо-то брать?

— Ты же мужчина, Гена. Ты и решай.

— Это, между прочим, важно, вдруг ты только курицу любишь или баранину.

— Это, решать тебе. А я люблю мясо в любой его форме, лишь бы не сырое.

— Понял. Сделаю.

— Тогда до завтра. И чтоб до обеда уже был у меня! Я буду ждать! Между прочим, как ты говоришь.

— Буду, Лер. До завтра тогда.

— До завтра, Гена, спокойной ночи.

— И тебе.

Положил телефон экраном вниз, посидел минуту, глядя в окно на фонарь. Натянул куртку, на ходу застёгиваясь, — до «Перекрёстка» три квартала всего, по такой слякоти как раз успею, пока не закрылись.