Глава 10

В «Перекрёстке» было людно, как в метро в час пик, только все с тележками и в пуховиках. Я прошёлся по мясному ряду и понял — приехал. Под стеклом лежало что-то серо-розовое с надписью «Шейка свиная охлаждённая», и это «охлаждённая», судя по виду, было правдой ещё позавчера. Рядом — куски с белыми прожилками жира толщиной в палец, замаринованные кем-то заранее в чём-то ярко-оранжевом. Шашлык из этого делать — всё равно что Валерии вместо «Принципов» Далио подсунуть гороскоп из «Лизы».

Ну и ладно. Взял уголь — пакет на три кило, берёзовый, нормальный. Лимоны, четыре штуки, тугие. Луковицу здоровую, белую. Соль крупную, перец горошком в мельнице. Прошёл к кассе.

И уже на эскалаторе вниз вспомнил.

Бутурлино. Прямо у трассы, буквально триста метров от дороги. Мясная лавка стоит, я там пару раз с Толей брал на обед — женщина за прилавком всегда в чистом фартуке, мясо свежее, не размороженное по третьему кругу. У них и телефон на двери висит, я ещё запомнил, удивился — кто сейчас номер прямо на двери пишет.

В машине, не отъезжая, полез в 2ГИС. Вбил «мясная лавка Бутурлино». Нашёл. Номер на сайте у них тоже был, слава богу. Посмотрел на часы — двадцать один сорок. Закрыты с восьми. Ну попробую, не убудет.

Гудок. Второй. Третий.

— Алё.

Голос мужской, усталый, на фоне телевизор бубнит про погоду.

— Добрый вечер. Извините за поздний звонок. Я знаю, что вы закрыты. У меня прям беда — на завтра шашлык нужен, ехать к девушке, а в «Перекрёстке» лежит такое, что собаку угостить стыдно. Я сейчас в Серпухове. Готов подъехать к вам, забрать вас из дома, чтоб вы открыли лавку, всё купить и отвезти вас обратно. За беспокойство — само-собой доплачу.

Пауза. Я слышал, как он там вздохнул — длинно, по-человечески.

— Парень, ты чего, серьёзно?

— Серьёзно. Шейка нужна, два с половиной кило. Если есть — то лучше, чтоб с тонкой жировой прослоечкой.

Он помолчал.

— Ладно. Я в двух километрах от лавки живу. Подъедешь — наберёшь. Смс-кой адрес скину сейчас. Только давай быстро, у меня жена уже одеяло на свою сторону тянет.

Я чуть не рассмеялся в трубку.

— Спасибо! Через двадцать минут буду.

Доехал за пятнадцать. Мужик вышел в наспех накинутой куртке поверх домашних штанов, в тапках. Лет шестидесяти, седые усы, руки большие. Сел в «Кию», от него пахнуло домашним — котлетами и стиральным порошком.

Интерфейс выдал ровный коричневый цвет, плотный, как кора дуба. Где-то по краю была мелкая рябь недовольства, но мелкая, незлая. Да и направлено не на тебя — на жизнь вообще, по привычке.

— Тебя как зовут-то?

— Гена.

— А меня Палыч. Куда невесте-то везёшь?

— В загородный, под Москвой.

— Богатая, что ль?

— Да нет, просто хорошая.

Он хмыкнул в усы. Ничего не сказал.

В лавке зажёг свет, открыл витрину, выложил на доску здоровый кусок шейки. Розовый, с тонкими белыми ниточками жира — ровно как просил. Нож у него ходил без рывков. Отрезал, взвесил.

— Два шестьсот. Округляю до двух с половиной по цене. Как просил.

— Палыч, не округляйте. Я по полной заплачу плюс сверху за выезд.

— Ты, парень, на меня не дави своим благородством. Я сказал — два с половиной, значит два с половиной.

Заплатил. Сверху всё-таки сунул пятисотку — «жене на цветы». Он не отказался, сунул в карман куртки, не глядя.

Отвёз обратно. Он вышел, хлопнул по крыше «Кии» ладонью — так мужики прощаются с лошадью.

— Удачи с невестой.

— Спасибо вам еще раз, очень выручили, — кивнул я в ответ.

Домой я приехал уже ближе к половине двенадцатого. Я разложил всё на кухне.

Шейку разобрал на куски — не мелко, как в столовой, и не лаптями, а кулак на четверть. Поперёк волокон, как тот шеф в Барвихе учил.

В кастрюлю — холодной воды, чтоб мясо потом покрыло. Выжал полтора лимона, рукой, через ладонь, чтоб косточки не упали. Соли крупной — щепотку, попробовал на язык. Ещё щепотку. Пробую снова. Должно быть так, чтоб одинаково кисло и солёно — одно перетягивает другое, и обоим обидно. Ещё чуть-чуть соли. Ага.

Перец из мельницы — крутанул раз пятнадцать, не считая. Лук — кольцами в палец, не мельчил. Опустил мясо в маринад, перемешал руками. Сверху доложил остатки лука, плотным слоем, чтоб давил.

Накрыл тарелкой, прижал банкой с солёными огурцами. Поставил в холодильник.

Постоял минуту, глядя на закрытую дверцу. Шашлык будет идеальный. Это я знал не хуже того, что меня зовут — ну, в общем, знал.

Погасил на кухне свет и пошёл спать.

* * *

Будильник я опередил минут на сорок, не меньше. Лежал, смотрел в потолок, на то самое пятно, напоминающее карту Австралии. Сел, спустил ноги. Пол холодный, ну это уже у нас с этой хрущёвкой такая традиция, я её в общем-то принял как данность, как принял и скрипящую пружину дивана, и шум воды у соседей сверху по утрам. Быстро умылся, оделся, накинул толстовку.

В сто третьей за дверью уже скреблись когти. Барон, по ходу, чувствует мои шаги через два этажа, я даже несколько раз проверял — он начинает поскуливать ровно в тот момент, когда я ставлю ногу на лестничную клетку, ни секундой раньше. Тамара Ильинична высунулась в халате, без очков, щурилась на свет в коридоре как крот.

— Геночка, ты опять с ним? Я ж сама сейчас, дай только тапки найду…

— Тамара Ильинична, спите, бога ради. Я по-быстрому, пару кругов, и обратно.

В парке за ночь притрусило свежим снегом, и под кроссовками поскрипывало, как поскрипывает только в самом начале зимы с первым снегом, когда ещё всё впереди, и мартовская слякоть кажется чем-то далёким и почти невероятным. Барон тащил на поводке как маленький буксир, тыкался носом в каждый куст, как будто давно тут небыл, хотя был, конечно, и мы оба это прекрасно понимали. Интерфейс рядом с ним как обычно молчал, и вот за это я этому золотистому созданию был отдельно благодарен — в голове после «Берёзки», после Романова с его сапфировой аурой и шарфом, заправленным в пальто, до сих пор не уложилось толком, и тишины внутри хотелось, как горячего чая.

Нарезали два круга. Поднял его обратно, а сам домой. Душ, овсянка с бананом кружочками, зелёный чай в большой кружке. Желудок Гены этот завтрак уже воспринимал как должное, без мысленных жалоб Макса на тему «где, мать честная, нормальный эспрессо и круассан с миндалём». Шашлык в кастрюле под банкой солёных огурцов жил своей маринадной жизнью на нижней полке холодильника. Я переложил его в контейнер, залив маринадом и плотно закрыл, чтоб не расплескалось.

В половину девятого я уже ехал в сторону «Диагноста». Сделал крюк, заехав Ленту и купил там термопод (чайник в гараже все никак не выбрасывался, стараниями Толи), кило разной сушено-вяленой рыбы и баночное чешское пиво

В гараже Толя возился у красного «Соренто» — передние стойки, я в графике с вечера видел, ничего сверхъестественного, обычная работа на полтора часа. Серёга подавал ему пружину, как медсестра скальпель хирургу, серьёзно так, сосредоточенно, я аж залюбовался.

— Здорово, мужики, — поздоровался с порога я, доставая коробку с термоподом, пакет с рыбой и упаковку пива. — С праздником!

— Доброе утро, — чуть ли не хором ответили оба. — И тебя!

— Это вам, — я кивнул на пиво с рыбой. — А это нам, — указал на коробку с водонагревателем. — Надеюсь, сегодня больше заказов нет, праздник же⁈

— Дак мужик просился этот, говорил, что в будние дни с работы не вырваться никак, вот на выходной и записали. А так да — сегодня больше нету.

— Вот и хорошо. Я по делами. Если что — на телефоне.

— Понял, Ген, — ответил Толя. — Нам еще час работы, потом отведаем твоих гостинцев и тоже по домам.

В машине я ткнул агрегатор — не порожняком же ехать, вдруг что попутное попадется. Пиликнуло почти сразу. Подача через десять минут, до Подольска, в кассу две тысячи с копейками, по дороге, без крюка. Идеально.

* * *

Пятиэтажка как пятиэтажка, серая, такая же, как у меня, балконы застеклены кто во что горазд — у кого профиль, у кого ещё советские деревянные рамы с облупившейся краской, у первого подъезда сугроб лопатой ещё, видать, не тронут с самой ночи. У второго стояла женщина. Лет тридцати пяти, в тонкой не по погоде куртке и держала за руку мальчишку лет шести. Мальчик качался с пятки на носок, ровно, как метроном на минимальной скорости, и смотрел куда-то мимо машины, мимо меня, мимо всего двора в принципе. В кулаке у него была зажата синяя пластиковая фигурка, по ходу, робот, у него ещё голова под прямым углом торчала.

Я вышел, открыл заднюю дверь.

— Здравствуйте. Такси?

— Да-да, это мы, спасибо… — она запнулась на полуслове, сама себя поправила, чуть мотнув головой. — Я Наталья. А это Кирюша.

Интерфейс мигнул, как обычно, на маме первой. Серый выгоревший фон, и не свежий мокрый асфальт после дождя, как у некоторых, а как старая половая тряпка после года, наверное, добросовестной службы — тусклый, тяжёлый, без единого оттенка. Под ним тонкая стальная нить, ровная, не дрожащая, не рвущаяся, рабочая такая нить, на которой всё и держится. Любовь, в общем, и не та, на которой надрыв и слёзы в три ручья по ночам в подушку, а другая, вот эта, тащит на себе всё — и быт, и сад, и врачей, и, видимо, каких-то собственных демонов в придачу. И сбоку, чуть пониже, болотно-зелёное пятно, плотное, бугристое, как старая рана, которая давно не заживает. На языке у меня сразу выступила полынь пополам с валидолом, и эта комбинация мне уже была знакома — «я не справляюсь, я плохая мать», классика жанра, без скидок и без вариантов.

Кирюша, что характерно, не поздоровался. Залез в машину сам, аккуратно так, по-взрослому, пристегнулся без напоминания, что для шестилетки, между прочим, редкость. Робота положил на колено и снова стал качаться — уже сидя, корпусом, чуть-чуть, сантиметров на пять-десять вперёд-назад.

И вот тут я на него переключил интерфейс. Дети, как обычно, светится все ярко, чисто, до рези в глазах, вон, у Тёмки Курочкина было желтое, как солнце на картинке у первоклассника. И впервые за всё это время я уперся в стенку. Не пустую, не глухую, не маску — маску я бы узнал, у Дроздовой жены была такая, я её хорошо рассмотрел, уже разбираюсь в этом. Тут было совсем другое. Будто я ловил «Маяк» на средних, а его передавали где-то на коротких, и приёмник у меня попросту не той системы, понимаете? Тонкие быстрые вибрации, без цвета, без вкуса — ну вот совсем без вкуса, что меня сбило, надо признать, сильнее всего. Как ультразвук, который мозг ловит и тут же бросает, не понимая, что с этим, собственно, делать.

«Ну ничего ж себе, — подумал я. — Явный баг какой-то. Другая операционка у пацана, что ли.»

Я моргнул. Ещё раз попробовал — мягонько, без нажима. Та же история, те же тонкие вибрации без вкуса и цвета. Не закрыто, не выключено и не спрятано. Просто не на моей частоте. И знаете, на меня это, как ни странно, подействовало успокаивающе. Значит есть на свете люди, которых мой Интерфейс не читает.

— На Революционную, дом семь, — тихо проговорила Наталья.

Я кивнул, тронулся. На светофоре у выезда из двора покрутил магнитолу, нашёл на флешке Майлза. «Kind of Blue», самое начало, «So What», та самая, с контрабасом, который вступает первым, тихо, на цыпочках. Не для разговора, для себя — голову чуть вправить после того, как я в неё на минуту запустил эти пацанские «короткие волны».

Кирюша при первой же ноте контрабаса наклонил голову. Чуть-чуть, набок, как птица за стеклом, когда её снаружи зовут. Робот в кулаке замер. Качание корпусом — тоже. Через секунду он снова отвернулся к окну, но голова осталась наклоненной, и это было видно в зеркале заднего вида.

Наталья с удивлением посмотрела на сына.

— Ему понравился саксофон. — Голос у неё был как мокрый картон, чуть-чуть надави и расползётся в руках. — Я… я не знала.

В её сером фоне на секунду что-то сдвинулось, как сдвигается земля под ногами, когда с горки начинаешь съезжать. Стальная нить вспыхнула ярче, болотное пятно по краю поплыло, не исчезло, нет, но стало мягче. На языке у меня к полыни добавилось что-то солоноватое, почти морское.

Я кивнул. Не повернувшись и не глядя в зеркало. Просто кивнул и чуть прибавил громкость — на одно деление, не больше, чтоб не спугнуть ни её, ни пацана, ни сам этот странный момент. Иногда лучшее, что можно дать человеку, — это пауза. Без советов, без «а вы попробуйте отдать его в музыкалку», без «у моей знакомой такой же был, и ничего, выкарабкались». Просто негромкий Майлз, подмосковная трасса в окне, и серый февральский свет, и всё.

«Кия» шла ровно, на круизе, я даже педаль почти не трогал. Кирюша сидел и слушал — по-настоящему слушал, я это видел по тому, как у него пальцы чуть-чуть подрагивали на синей пластмассе, в такт. Робот лежал на колене, нелепый, как маленький часовой. Наталья в зеркале моргнула — быстро, два раза подряд, и отвернулась к своему окну. До Подольска ещё минут двадцать. Я их, в общем-то, не торопил, ни себя, ни их, ни эту дорогу.

На объездную я не свернул — пропустил поворот, который сам собой выводит тебя ровным асфальтом до самой Революционной, и ушёл правее, в старый район, туда, где с шестидесятых годов лежит брусчатка, и где её, по ходу, никто с тех самых пор и не перекладывал ни разу, судя по всему. Крюк выходил километра в три, плюс-минус, по таксометру это лишних двести рублей, и я их мысленно списал, не глядя, потому что двести рублей — ну, в общем-то, не та сумма, из-за которой стоит сегодня дёргаться. «Кия» съехала с асфальта, и подвеска моя сразу заворчала — не зло, по делу. Швы между плитами шли ровно, как стыки на старой железнодорожной ветке где-нибудь под Узловой, и руль начал тихонько подрагивать в ладонях — так, что ты это даже не рукой чувствуешь, а локтями где-то, неуловимо.

Кирюша на заднем сиденье затих. Я это засёк не глазами даже, а кожей — пропал тот мелкий метроном корпусом, к которому я уже за двадцать минут как-то привык, как к фону. Скосился в зеркало. Пацан сидел ровно, робот в кулаке лежал, забытый, как ненужная вещь. Ладошка — маленькая, в каких-то детских царапинах, — аккуратно так легла на стекло, пальцы растопырены, и смотрел он в окно. Прямо. Не мимо машины и не мимо Подольска, а вот именно туда, куда мы едем. Впервые за всю дорогу, между прочим. И улыбнулся — коротко, на одну секунду, уголками рта, без зубов, без всякой там детской радости, как у детей бывает, когда игрушку новую увидят. Просто дрогнули губы и встали обратно. Но это была улыбка, а не рефлекс.

Наталья в зеркале поймала ртом воздух — маленький такой вдох, через приоткрытые губы, как будто её водой из ведра окатили в бане. И по щеке пошла одна слеза. Без всхлипа, без шморганья носом, без салфетки и без «ой, простите» — просто слеза, и всё, медленно так, как капля по окну, когда конденсат собирается. Интерфейс у неё мигнул сразу. Серая половая тряпка никуда не делась, само собой, — она такая годами копится, за мгновение её не выветришь ничем. Но сквозь неё пробилось узкое светло-голубое, как луч из щели в плотных шторах, когда полдень за окном, а ты только проснулся и щуришься. Тонкое, не широкое марево «всё будет хорошо», а вот именно лучик, узкий, на один палец. И по языку у меня прошло чем-то прохладным, чистой водой из колонки, без хлорки и без привкуса трубы. Это, я сразу понял, у неё была первая надежда не от врачей. Не от центра, не от логопеда, не от очередной методички с цветными кружочками за полторы тысячи рублей. От брусчатки. От работы подвески «Кии». Хрен знает, как это всё работает, и знать, в общем-то, не моё дело.

Я держал сорок. Чуть тронул педаль — вибрация пошла толчками, не ровно, и я тут же сбросил, выровнял, отпустил. Сорок и ровно, как по линеечке, чтоб не сбить ни его, ни её, ни этот хрупкий лучик. Себя ловил на том, что веду машину так, как везут только что прооперированных из больницы домой — не дай бог тряхнёт на ямке. Светофор. Жёлтый. Я бы успел и на жёлтый, по-хорошему, но остановился аккуратно. Посмотрел в зеркало — Кирюша ладошку со стекла так и не убрал.

— Наталья.

— Да?

Голос у неё был тонкий — не картон уже, что-то посуше, побумажнее, как страница в старой книжке.

— Я не специалист, вы меня извините. Я вообще таксист, у меня педагогического образования — ноль целых ноль десятых, прямо скажем. Но он сейчас на вибрацию среагировал. На брусчатку эту. Может, попробовать музыкальную терапию какую? Барабаны какие-нибудь. Джембе.

— Как-как?

— Джембе. Африканский барабан, ручной такой, между колен зажимаешь, ладонями по нему стучишь. Низкий звук, тело его чувствует, не только уши.

Зашуршал пакет. Она достала телефон, открыла заметки, и пальцы у неё подрагивали — мелко, как у меня тогда в «Берёзке», когда я Романова первый раз увидел. Я это дрожание понимал, что называется, изнутри. Это не от холода и не от страха — это когда внутри что-то сдвинулось, а тело ещё не знает, как с этим, собственно, быть.

— Как пишется-то? Дж…

— Джембе. Дж-е-м-б-е. В поиске вылезет, там одно слово, не ошибётесь.

Она написала. Перепроверила. Стёрла. Написала заново. Я не торопил — светофор ещё горел красным, у меня было время, и у неё, в общем-то, тоже. Зелёный. Я тронулся аккуратно, как с пирогом в руках, который из духовки только что вытащили.

До центра ехать оставалось минут пять, и я их тянул на тех же сорока, не больше. Кирюша ладошку не убирал, иногда чуть переставлял пальцы по стеклу — как по клавишам, я бы даже сказал. Майлз закончился, пошёл «All Blues», и я не стал переключать, пусть идёт.

Коррекционный центр оказался в обычной пятиэтажке, на первом этаже, с табличкой и пандусом, заваленным снегом наполовину — видать, дворник тут не самый прыткий, или его вообще нет, бывает. Я подъехал, заглушил двигатель. Наталья отстегнула пацана, он вылез сам, аккуратно, не попрощавшись, и робота не забыл — зажал в кулаке. Шапку поправила ему уже мама, он терпел, не дёргался, что само по себе, видимо, у них уже достижение.

И на пороге обернулся. Не на меня — на «Кию». Постоял секунду, глядя на капот, на грязный номер, на левое крыло. Так смотрят на знакомую вещь, понимаете. Не на человека — на вещь, которая почему-то твоя. Я сидел и старался не дышать, чтоб не спугнуть. Зашли в подъезд, дверь захлопнулась с этим характерным железным «бух».

Наталья вернулась через минуту, наклонилась к окну, и я опустил стекло.

— Сколько с меня?

— Две сто семьдесят по таксометру.

Она протянула три тысячи. Я полез в бардачок за сдачей. Отдал тысячу, мол сдачи нет. И тут она снова сунула руку — пятьсот, поверх всего.

— Не надо.

— Возьмите, пожалуйста. Я…

— Наталья. Правда не надо.

Я смотрел ей в глаза — светло-голубое в её ауре стояло ровно, не гасло, держалось как могло. И на языке у меня по-прежнему была эта прохладная вода из колонки. Не хотелось её разбавлять чужой пятисоткой, честное слово.

— Сегодня двадцать третье, — сказал я. — Считайте, праздничная скидка.

Она не засмеялась, нет. Но уголки рта дрогнули — коротко, на одну секунду, ровно как у пацана на брусчатке, и я этому совпадению почему-то обрадовался, как маленький.

— Спасибо, Геннадий.

— Всего вам хорошего, — ответил я.

Я тронулся. В зеркале — её спина в тонкой не по погоде куртке у двери подъезда. На сиденье сзади остался едва уловимый запах чего-то детского. До трассы я ехал молча, музыку так и не включил.