Глава 11

Коттеджный посёлок встретил меня тишиной. Не той городской, в которой всё равно что-то да гудит на фоне — троллейбус, сосед сверху со своим вечным перфоратором, мусоровоз, кашляющий с утра пораньше. А настоящей, почти деревенской, только без петухов и без собачьего лая по очереди от первого двора до последнего. Дорога, между прочим, была вычищена так, что хоть скатерть стели — ни соринки тебе, ни песочка, ни наледи у бордюра, ничего. У нас в Серпухове такие дороги бывают, ну, раз в году, и то по большим праздникам, и то если дворник Витёк не запил с понедельника. Я сбавил до тридцати, «Кия» катилась мягко, как будто и не она это вовсе, а какой-нибудь «Лексус» из прошлой жизни, шины тихонько шуршали по чистому асфальту. Подъехал к воротам Леры и они тут же поползли в сторону, я даже ни на клаксон нажать, ни фарами моргнуть не успел. Видеонаблюдение, ну а как же, в таких посёлках без этого никуда. Заехал во двор, аккуратно поставил машину у дорожки.

На крыльце стояла она. Джинсы, серое худи, волосы собраны на скорую руку, как будто она пять минут назад бросила какую-то книжку, встала с дивана и вышла встречать. Простая, домашняя, без всех этих своих деловых костюмов и каблуков, в которых она у себя там, в Москве. Я заглушил мотор и посмотрел на неё через лобовое — а вылезать, честно говоря, не хочется. Хочется ещё секундочку посидеть и просто посмотреть. «Ну ты, Петров, и идиот, — подумал я про себя, — тридцать семь лет мужику, а ведёт себя, как пацан-восьмиклассник у кинотеатра в субботу». Идиот, согласен. Полностью согласен.

Вылез. Ворота за спиной поплыли обратно. Лера спустилась по ступенькам, в руке пульт. Интерфейс, как обычно, сразу мигнул — янтарный, тёплый такой, с золотистой искрой по самому краю, и на языке у меня тут же выступило что-то медовое, как из трёхлитровой банки у бабушки в Дубках, без всякой горчинки. Чистая радость, без примесей, без всяких там фокусов и подводных камней. Я аж выдохнул.

— Привет.

— Привет.

Обнял. Она прижалась щекой к моему плечу, потом чмокнула в скулу — коротко, по-домашнему, без всяких там киношных страстей и замедленных съёмок. От неё пахло кофе и чем-то ещё цитрусовым, как мандариновая корка, которую только что снял.

— Как доехал?

— Да нормально, Лер. Без пробок, по выходным М2 пустая, я даже сам удивился.

— Голодный?

— Да нет, дома чего-то перехватил.

— Кофе?

— От кофе, Лер, я в принципе никогда не отказываюсь.

Она улыбнулась своей искренней улыбкой и потянула меня за руку в дом.

Мы прошли в кухонную зону и Лера щёлкнула кнопкой. Кофемашина зашуршала, заурчала, и через минуту по кухне пошёл тот запах, от которого я в своей прошлой жизни просыпался по утрам. Поставила передо мной чашку.

— Спасибо, Лер.

Сели напротив друг друга. Она смотрела на меня и я смотрел в ответ. Я поймал себя на том, что мы так уже секунд пять сидим, и оба молчим, и ни одному из нас почему-то не хочется первым отвести глаза.

— Чего? — улыбнулась она.

— Ничего. Сижу.

— Сидишь.

— Кофе пью.

— Угу.

Она тихонько засмеялась, отхлебнула.

— Ну, нашёл вчера мясо? — наконец спросила она, когда чашки опустели.

— Нашёл, Лер. Это, между прочим, был квест уровня «выживший в Подмосковье».

— Рассказывай.

— Если в двух словах. В «Перекрёстке» лежало такое, что я там прямо загрустил у витрины. Сел в машину, и тут вспомнил про лавку под Бутурлино. Позвонил мужику в десятом часу вечера, разбудил, наверное. Я его, в общем, уговорил открыть лавку, ради такого дела.

— Гена.

— А что — Гена. Хорошее мясо — залог хорошего шашлыка!

— Сам мариновал или готовый взял?

— Лер, ну ты обижаешь, честное слово. — Я ей подмигнул. — Это дело я вообще никому не доверяю.

Она засмеялась — открыто, с душой. Янтарь у неё в ауре стал плотнее, гуще — натурально мёд из той самой трёхлитровой банки.

— Ладно, маэстро. Пошли, покажу, где тебе всё это безобразие готовить.

Вышли через заднюю дверь. За домом — ровный пятачок, расчищенный от снега, мангальная зона под навесом, всё по уму. Рядом — баня, бревенчатая, нормальная, не китайский конструктор за двести тысяч. Я мысленно одобрительно кивнул — кто-то делал по уму, не на отвяжись.

— Шампура есть? — уточнил я. — Или хоть решётка какая?

— У меня — нет.

— А готовить тогда на чём, на голых руках, что ли? Или в лес сбегать прутиков нарубить?

Она улыбнулась так, что у меня в груди опять стукнуло куда-то не туда, куда положено по анатомии.

— У меня нет, Ген. А вот у тебя — есть.

Я приподнял бровь, ничего не понимая. Она открыла дверь бани, нырнула внутрь и вышла оттуда с деревянным чемоданчиком — тяжёлый, видно по тому, как она его держала обеими руками. Поставила на стол.

— Открывай.

Я открыл.

Внутри, на тёмной плотной ткани, аккуратно в зажимах лежали шампура. Не штампованные с рынка по сто пятьдесят рублей за штуку, а настоящие граненые, с деревянными ручками, с клеймом мастера на лезвии. Рядом — щипцы, нож, веер, маленькая деревянная баночка для соли, всё подогнано в свои пазы, на войлочной подложке. Ручная работа, по самому дереву видно, и по тому, как ткань сложена, я в этом, между прочим, разбираюсь.

— Лер. Это…

— С двадцать третьим февраля, Ген.

И сделала шаг ко мне.

Я её обнял. Она ткнулась лбом мне в плечо, и я почувствовал, как у неё под этим её серым худи стучит сердце — ровно, хотя, не так уж и ровно, если честно.

— Спасибо, Лер.

— Угу.

Я наклонился. Она подняла лицо. И мы поцеловались — без всяких там фейерверков, без скрипок за кадром и встающего за спиной солнца. Просто поцеловались, как целуются взрослые люди, которые долго ходили вокруг да около и наконец-то перестали валять дурака.

Лера чуть отстранилась, не разрывая объятий, посмотрела на меня снизу вверх — глаза смеющиеся, волосы слегка растрёпанные.

— Кстати. Основной подарок ждёт тебя дома.

— Лер. Ещё один?

— Ещё один. Я его, между прочим, специально к сегодняшнему дню заказывала. Искала, выбирала, надо сказать, очень долго.

— Лер, ну ты и так. Шампура — это ж, в общем, не подарок, это, считай, целый арсенал. И практичный к тому же. Сейчас вот как раз и опробуем. Пошли.

Янтарь у неё в ауре дрогнул чем-то лукавым, золотистая искра по краю стала ярче, никаких подтекстов, никаких вторых слоёв.

Дошли до «Киа». Я достал из багажника контейнер с мясом, пакет с углём и бутылку розжига. Лера стояла рядом и смотрела молча, без всяких комментариев

— Разжигай пока, а я сейчас вернусь, — бросила она и ушла обратно в дом.

Я остался один.

Мангал у неё был хороший, кованый, с толстыми стенками. Высыпал уголь, разложил поровнее, плеснул розжига — не жадничая, но и без фанатизма, чтоб потом мясо не пахло этой химией, как в шашлычной у вокзала. Подождал минуту, пусть пропитается. Чиркнул спичкой. Пламя пошло сразу — синее по низу, оранжевое поверху, ровное, без рывков.

Сел на лавку у мангала, локти на колени, ладони к огню. И вот тут меня и накрыло.

Не резко, не ударом — а так, как накрывает усталость к вечеру долгого дня, когда ты уже сел, и понял, что всё, дальше тело идти, в общем-то, отказывается. В голове само всплыло: «Геннадий, я думаю, что я ваш отец». Почему меня тогда так шарахнуло, спрашивается. Я же стреляный, в общем-то. Я в той жизни на переговорах сидел напротив людей, которые меня под бетон закатать вполне себе собирались, и не дёргался, ни ладошки мокрые, ни колени, ничего. А тут — звонок из Москвы, шесть слов, и колени у меня как у школьника на физкультуре, перед канатом.

Огонь шёл ровно. Я смотрел в него и думал, и думалось как-то медленно, по-стариковски, как будто кто-то у меня внутри чай заварил и теперь ждёт, пока настоится.

Да всё ведь просто, Петров. Просто, как утюг «УТ1000» из восьмидесятых.

У Макса не было отца. Прочерк в свидетельстве о рождении, мамино «он ушёл, не спрашивай», и всё, и закрытая тема на всю оставшуюся жизнь. Был я пацаном — видел, как у других. Витька с пятого этажа таскал во двор настоящий кожаный мяч, не наш дворовой резиновый «Чайка», который от любого гвоздя — пшик, и поминай как звали. И батя его, здоровый мужик в синем спортивном костюме «Адидас» с тремя полосками, выходил после работы — а работал он, по-моему, на заводе «Каучук», слесарем, — и ставил Витьку в ворота, и пинал ему мяч. Не сильно пинал, по-отцовски, чтоб пацан ловил. А я стоял у подъезда и смотрел. Не подходил, стеснялся. Делал вид, что мне вообще-то всё равно, я тут случайно стою, я по делу, мне сейчас домой надо. А внутри стояло такое тонкое противное нытьё, что я потом дома лез в холодильник «ЗИЛ» за варёной колбасой «Докторской» и жевал её прямо у открытой дверцы, чтоб этим жеванием перебить. Помогало, кстати, не очень.

У Гены — то же самое, только в его собственных декорациях. Где-то в его памяти, в той части, что мне досталась вместе с гастритом, мозолями и привычкой щуриться левым глазом сильнее правого, лежал ноябрь, лет восемь ему, наверное, было, может, девять. Школа, родительское собрание, и мама не смогла прийти — смена в библиотеке, не отпустили. Он сидел один на задней парте, разглядывал чернильное пятно на крышке, а Лёхин отец — Лёха-старший, не друг Лёха, царствие ему небесное, а отец пацана из параллельного «Б», — пришёл за своим, увидел Гену, подошёл и сказал: «Петров, ты чего тут сидишь? Подожди, я твоей маме передам, что у тебя четвёрка по математике вышла, молодец». И похлопал по плечу. Один раз похлопал, не сильно, мимоходом. Гена потом эту похвалу таскал в себе неделю — как медаль, которую никому не покажешь, но сам-то знаешь, что она есть, у тебя в кармане лежит.

И ни разу — на рыбалку с ночёвкой, с котелком, с этой ухой на костре, про которую все нормальные мужики байки травят. Ни разу — в гараж, посмотреть, как батя копается в карбюраторе на «Москвиче-412». Ни разу — «ну-ка, сын, подержи ключ на тринадцать, не на двенадцать, бестолочь». Ни Максу, ни Гене. Двое сорокалетних мужиков с разной биографией, с разными бабами, бизнесами, долгами и амбициями — а копни поглубже, под все эти слои, там сидит один и тот же пацан, и у обоих одна и та же незаклеенная дыра в одном и том же месте, как будто по чертежу делали.

Уголь начал светиться, по низу пошёл ровный жар, верхушки седели пеплом — пора было думать про мясо, а я всё сидел и думал совсем о другом.

И вот когда Романов сказал в трубку «я думаю, что я ваш отец» — это ведь попало сразу в две дыры. В мою, Максову, и в Генину, одновременно. Не сложилось, как два минуса в плюс по школьной арифметике за пятый класс — сложилось, как два минуса в один большой минус, удвоенный, с процентами за тридцать с лишним лет ожидания, как у нас в Сбере по вкладу «Накопительный», только наоборот. Тело Гены не знало про Макса, Макс не знал про Генино «Лёху-старшего» с его ладонью на плече — но обе эти дыры ёкнули в одну секунду, в унисон, как два колокола на разных колокольнях, в которые ударили одновременно, по чьей-то очень неудачной задумке. Поэтому и колени тогда. Поэтому и ладони мокрые. Поэтому и эта дурацкая, шестилетним голосом, мысль на жёлтой клеёнке в мелкий ромбик — «мам, а папа когда приедет».

Я смотрел в огонь и думал — а ведь он тоже сорок минут стоял у подъезда тогда, в восемьдесят шестом, в Алексине. Курил и не поднялся. А я ведь и сам — мастер не подниматься, пусть и немного в другом смысле. Из той ещё, прошлой жизни, где «потом перезвоню маме» превращалось в «не успел сегодня, завтра обязательно», и в «ну, на следующих выходных точно заеду», и в конце концов на похороны, на которых я стоял с букетом и понимал, что вот теперь — всё, теперь уж точно никогда.

В горле опять встал шершавый комок. Сглотнул — не пролез, ну и ладно, не первый и, по ходу, не последний, привыкаем.

Огонь пригнулся, угли пошли в полную готовность. Девять рабочих дней осталось.

И тут сзади на плечи мне легли руки. Тёплые, мягкие, безо всякого предупреждения — Лера подошла так тихо, что я её не услышал, а интерфейс, видимо, сам решил меня не дёргать, дал минуту. Она прижалась грудью к моей спине, подбородок устроила у меня на плече, и я почувствовал, как её волосы щекочут шею у самого воротника. Спокойствие — обычное домашнее спокойствие женщины, которая стоит во дворе у своего мангала рядом со своим, в общем-то, мужчиной.

— Ты чего такой задумчивый?

— Да так, Лер. На огонь смотрел.

— Угу. И что в нём?

Я положил свою ладонь поверх её, на плече.

— Потом расскажу. Не сейчас, ладно?

— Договорились.

И всё. Без «ну расскажи», без «я же вижу, что что-то не так», без женских вопросов, на которые не знаешь, как отвечать. Просто стояла и грела мне спину через худи и куртку, и я слышал, как она дышит — ровно, без надрыва, по-домашнему, как дышат, когда никуда не торопятся и когда всё, в общем-то, на своих местах.

Угли наконец дошли до нужного. Серая шапочка пепла, под ней ровный красный жар — можно класть мясо, тянуть дальше смысла нет.

— Лер.

— А?

— Шампура доставай. Будем праздновать.

* * *

То, что шашлык удался, я понял ещё до того, как Валерия попробовала первый кусок — по запаху, по корочке, схватившейся ровно, без обугленных краёв и без этих сырых, противных серединок, которые бывают, когда торопишься и достаешь мясо раньше времени. Лера сняла кусок с шампура — с того самого гранёного, с красивой деревянной ручкой — её сегодняшнего подарка, прожевала и, закрыв глаза, помолчала пару секунд, так закрывают глаза люди, которым на самом деле вкусно, а не просто из вежливости.

Мы зашли в дом, она достала с плиты картошку — отварная, с укропом, посыпанным щедро сверху, не как в ресторане, а по-домашнему, как у бабушки в Дубках, когда та сыпет «от души, а не от шефа». Пока я снимал мясо с шампуров, она резала помидоры и огурцы крупно, по-человечески, и кухня очень быстро пропахла так, что когда на стол было накрыто, мы буквально накинулись на еду, но отвалились уже через десять минут, оба сытые до того состояния, когда дышать уже казалось физической нагрузкой.

Она достала бутылку красного вина, какое-то итальянское, я даже внимания не обратил на название. Открыл штопором, налил ей в бокал. Себе плеснул вишневого морса из графина, домашнего, она его, видимо, утром сама и сделала. А пока я разливал, она вытащила из-за тумбочки небольшую коробочку. Маленькую, в красивой крафтовой бумаге, с зелёной такой ленточкой, завязанной аккуратным бантиком.

— Вот, Гена, это тебе. Основной, так сказать, подарок. Без него двадцать третье не двадцать третье. Это я тебе точно говорю.

Мы потихоньку перебрались к камину, уселись на мягкий ковёр прямо у огня, поджав ноги. Я развязал ленточку и открыл крышку…

Внутри лежали носки.

Серые шерстяные носки, две пары, аккуратно сложенные, с тонкой такой полосочкой по верху резинки. Я моргнул раз, другой, поднял на неё глаза. Она смотрела на меня с лицом нотариуса, который монотонно зачитывает завещание усопшего родственника — торжественно и серьёзно, без единой улыбки.

— Лер.

— Что, Гена?

— Это…

— Это носки, Петров. Самый главный подарок настоящему мужчине на двадцать третье февраля. Это, между прочим, древняя народная традиция, освящённая поколениями советских жён и тёщ. Не я её придумала и не мне её отменять.

Я засмеялся, в голос, до спазма в животе, до слёз из глаз, до того состояния, когда уже не можешь остановиться, хотя вроде и уже не хочется. Она целую секунду ещё держала своё нотариальное лицо, но потом тоже сдалась, мы хохотали минут пять, наверное, не меньше.

Отсмеявшись, мы так и сидели на ковре перед камином, она прижалась плечом, и слышно было только, как в дровах щёлкает уголёк, мелко так, по-домашнему, будто кто-то ногтем по столу постукивает.

— Спасибо, Лер, за носки. Это действительно важный подарок на двадцать третье февраля.

Лера улыбнулась. Мы несколько минут сидели молча, и вдруг она заговорила. Тихо и осторожно, словно ступая по тонкому льду на пруду.

— Гена. Я навела о тебе справки.