Глава 12

Я осторожно потставил бокал с морсом на пол, у самой ножки кресла, где заканчивался ковер. Слова повисли над камином, и лишь уголёк в берёзовых дровах тихо щёлкнул в ответ, будто кто-то напомнил, что время не стоит на месте.

— Справки, значит, — проговорил я ровно, ни вопросом, ни каким-либо упрёком.

— Да, Гена, справки.

Она потянулась к бутылке, долила себе в бокал немного вина. Рука была спокойная, без всякой там дрожи. А вот в её ауре уже разгорался шторм. Янтарь стёк к краям, в самом центре появился фиолетовый, довольно густой, с пурпурными тёмными прожилками. Сверху же шла светло серая дымка страха, очень тонкая, но плотная, а по самому низу была серебристая тонкая нитка уверенности.

— И что же ты узнала?

— Геннадий Дмитриевич Петров, тридцать семь, разведен, детей нет. Гена-Сервис чуть больше года назад сгорел. При пожаре погиб сотруник. Сейчас таксист. Также, в настоящее время открыл Диагност. — Она перечисляла спокойно, как будто читала бы досье у себя в рабочем кабинете. — Кредитная истоиря абсолютно чистая. Не давно, но совершенно чистая. Судимости отсутствуют, компромата нет. Всё, Гена. На этом, в общем-то все.

Ну вот и приплыли, Викторов.

Внутри у меня что-то холодное мелко так незаметно подобралось, как будто сильный сквозняк из-под плохозакрытой балконной двери. Не страх. Хуже. Понимание, что меня тщательно проверяли как контрагента. Как потенциальную угрозу. Как мужика, под которого нужно подкладывать соломку, прежде чем дать ему свою руку.

И в то же время с этим холодом изнутри постепенно поднялось что-то совсем иное. Уважение, что ли. Лера, моя Лера, не та девочка с лимонадом и фисташковым мороженым из маленького ведёрка, а та, что отжала свою маленькую империю обратно у Кирилла, — она сделала то, что я бы и сам обязательно сделал. Слово в слово. Шаг в шаг.

— И что в конечном итоге? — Я взял в руку свой бокал, медленно покрутил морс по донышку.

— В итоге всё абсолютно чисто. — Она сделала небольшой глоток. — Ты — тот, за кого себя выдаёшь. Обыкновенный человек из Серпухова.

Пауза. Маленькая такая. На полвдоха.

— Только ты — не обычный.

Вот оно. Я медленно выдохнул через нос, очень медленно, чтоб она не заметила.

— Ты знаешь контрактное право лучше моего юриста. Ты бизнес-модель Узбекистана разложил за двадцать минут, у меня же на это ушло три месяца и работал целый аналитический отдел. Ты говоришь фразами, которые я слышала лишь от людей с двумя MBA и пятнадцатью годами в Big Four. — Она поставила бокал и медленно повернулась. — А у тебя руки в мозолях и Casio за девятьсот рублей. Кто ты, Гена?

Огонь стрельнул небольшой искрой, и одна попала на ковёр прямо у моего колена. Я её придавил пальцем, не отрывая глаз от Леры. Палец чуть жгло. Это было хорошо. Земное такое, абсолютно понятное жжение, в отличие от того, что сейчас творилось у меня в груди.

Сказать правду — она решит, что я совершенно двинулся, не исключено, что вызовет дурку. Соврать — она это сразу почувствует, она и так уже что-то подозревает, но к правде она явно не готова.

Третий вариант я уже подставил внутри, как ключ в темноте на ощупь.

— Лер. — Голос вышел тише, чем я хотел, но при этом твёрже. — Я не могу сейчас тебе всё рассказать. Пока не могу.

Фиолетовый в её ауре дёрнулся, стал плотнее и гуще. Я поднял ладонь — мол, ты дослушай.

— Не потому что не доверяю. Если бы дело было в этом, я бы тебе соврал, гладко и довольно красиво, ты бы поверила. Я это умею. — Я выдержал её пронизывающий взгляд. — Дело в том, что это потенциально опасно. Для тебя. Чем меньше сейчас ты знаешь, тем спокойнее мне за тебя. Хотя бы пока.

Она молчала.

— Я на самом деле не тот, кем кажусь. Это чистая правда. Но я тот, кем хочу быть. Здесь. На этом ковре. С шампурами в подарок. Рядом с тобой. И я тебя очень прошу поверить мне на слово. Не вечно. До того момента, как я смогу всё объяснить. И чтоб тебе было спокойно — я не какой-то там сбежавший зек, маньяк или повернутый на голову наркоман. Ты правильно сказала — я простой мужик с Серпухова. И поверь, я прекрасно понимаю твою тревогу. И поэтому, если ты прямо сейчас скажешь мне уехать, я так и сделаю. Хотя, сам этого не хочу.

Дрова снова тихонько щёлкнули. Лера смотрела мне прямо в глаза, и я физически чувствовал, как она сейчас внутри себя что-то взвешивает. У неё на висках в свете камина проступила тонкая жилка, я её раньше совершенно не замечал.

— И что — ты вот так просто хочешь, чтобы я поверила? — тихо спросила она.

И вот тут Интерфейс показал мне то, ради чего, наверное, эта дурацкая способность мне и досталась.

Фиолетовое стало бледнеть, постепенно отступать к краям. Серый страх схлопнулся в маленькую точку и почти погас. Серебро решимости поднялось снизу, ровное и спокойное, и поверх него начало незаметно проступать светло голубое. Не лучик, как у Натальи в прошлый раз. Целая полоса, ровная и кристально чистая. И это голубое медленно, по настоящему очень медленно, как рассвет, накрывало все остальные цвета. Было отчетливо видно что сейчас в ней идет борьба. Борьба между теми чувствами, что зарождались между нами и страхом быть обманутой, преданной. Она молчала.

На языке у меня выступила прохладная вода. И больше ничего. Я понимал, что ей нужна правда, которую я не мог дать. И это ставило под угрозу наши отношения.

— Ладно, — сказала она наконец. — Я подожду.

Я выдохнул. Кажется, в первый раз за последние минут пять.

— Но имей в виду, Петров. — Она подняла бокал, чокнулась с моим, морс плеснулся о вино. — Если ты окажешься женатым шпионом с тремя детьми в Рязани, я тебя придушу своими же руками. И никакой Ройтман тебе уже не поможет, слышишь меня⁈

— Лер, ну какая Рязань. Я Рязань вообще на карте даже не сразу нахожу.

— Это тебя не оправдывает, помни об этом! И бойся.

Мы засмеялись, и смех пошёл по комнате, как сильный сквозняк из плохозакрытой форточки, выдувая из углов всё то, что там скопилось за последние несколько минут. Гроза разрядила воздух. У меня в груди отпустило, и я только сейчас сообразил, что сидел всё это время с очень напряжённой спиной, как на собеседовании. Макс внутри даже как-то хмыкнул на эту тему.

Потом мы разговаривали — про её Узбекистан, про мой шиномонтаж, про возможные пересечения, она шутила, что я могу ей логистику диагностировать на расстоянии, я отшучивался, что её юристы со мной не сработаются, я их живьём съем за гонорар.

— А ты вообще когда-нибудь спишь? — спросила она с усмешкой.

— Периодически.

Потом замолчали. Сидели на ковре плечо к плечу, смотрели в огонь, и не хватало только котра, который бы запрыгнул сейчас на колени, чтоб завершить эту идиллическую картину.

Уехал я уже в конечном итоге в одиннадцатом часу. У двери она положила ладонь мне на грудь, а я обнял её и поцеловал.

До Серпухова дорога была пустая, фары выхватывали лишь белые столбики разметки.

Она меня тщательно проверяла. И это лучшее, что она в настоящее время могла сделать.

Потому что проверяют только тех, кто действительно важен.

* * *

Я вёл машину и поймал себя на одной весьма неприятной вещи. Не мысли даже — ощущении, вот как бывает, когда понимаешь, что уже давно едешь совсем не туда, но всё тянешь и тянешь с разворотом. Я постепенно превращаюсь в Гену. Не как образно говорят «врастаю в роль», а по-настоящему, буквально. Макс внутри меня абсолютно расслабился. Обжился, осел. Нашёл женщину, завёл бокс, купил сканер, съездил к бабушке, выгуливает собаку. Всё хорошо, всё довольно складно складывается — и вот это самое «всё хорошо» меня и настораживало, пожалуй, больше всего остального.

Потому что для того самого человека, в чьё тело я влетел четыре месяца назад, «всё хорошо» — это был потолок. Норма, финальная и окончательная точка. А для Макса Викторова «всё хорошо» — это была лишь первая ступенька довольно длинной лестницы. Причём самая нижняя.

Вот же, блин.

Я нажал на газ, медленно обошёл сонную машину с иногородними номерами и аккуратно выровнял свою «Киа» обратно в правый ряд. Что у меня есть по факту. «Диагност» — работает, очередь на неделю вперёд, репутация постепенно растёт, это абсолютно очевидный плюс. Крипта — 47 с хвостом биткоинов лежат и никуда не денутся, но вытащить больше пятисот тысяч в месяц, совершенно не подсветившись, я не могу, а значит, считай, заморожены накрепко. Таксовка — прикрытие и небольшой дополнительный доход, но реальная отдача тут довольно смешная. Восемь-десять часов за рулём, а на выходе меньше, чем «Диагност» за один обычный день при нормальной записи.

В прошлой своей жизни я перестал брать маленькие, незначительные сделки где-то начиная с две тысячи девятого. Просто перестал — не потому что зазнался, а потому что элементарная математика. Небольшая сделка занимает примерно столько же времени и сил, сколько сделка крупная. Зачем тогда?

Таксовка — маленькая сделка. Держать её смысл есть, пока она даёт легенду и иногда нужных людей подвозит, та же самая Дроздова. Но как основное занятие — это уже совершенно неэффективно, и я знал это абсолютно с первого же месяца. Просто не очень торопился с выводами. Вот и тянул, что называется.

В двухтысячных, я помню, достаточно было двух довольно простых вещей: не бухать и думать быстрее остальных. Незанятых ниш — завались. Страна только очнулась, рынок живой, голодный, всё ещё верит в какую-то честность. В настоящее же время — абсолютно другие реалии, другой темп, и, что важнее, совершенно иной масштаб входного билета. Чтобы сделать что-то серьёзное и по-настоящему значимое, надо сначала тщательно собрать ресурс. А ресурс собирается, в конечном итоге, не таксовкой.

Значит, нужен следующий шаг. Не маленький шажок, а именно полноценный, решительный шаг.

И ещё одна вещь, которую я наконец-то позволил себе додумать до самого конца. Каспарян. Дроздов. Я к ним относился как к основной задаче — большой, довольно срочной, требующей абсолютно всего внимания. А надо наоборот. Они никуда не денутся. Дроздов варится в своём собственном котле — следствие, налоговая, основная статья журналистки уже на подходе. Каспарян тоже не вечный человек. У меня есть флешка, есть знание, есть время. Мстить надо с позиции реальной силы, а не из гаражного бокса на шоссе.

Сдвинь их в фон. Пусть стоят там, как небольшая контрольная точка. Дойду — разберусь. Мимоходом. Как умеет делать Макс Викторов, а не тот человек, которым я постепенно, незаметно почти стал.

Фура впереди медленно включила правый поворотник, уходя на съезд. Я тоже включил поворотник, перестраиваясь за ней — впереди был поворот на Борисовское шоссе.

* * *

Распечатка лежала на большом дорогом столе, придавленная снизу довольно тяжёлым пресс-папье с гербом Серпухова. Дроздов листал её медленно, очень медленно, страница за страницей, будто читал не распечатку отзывов из местных пабликов, а совершенно скучный отчёт финансового отдела за очередной квартал. Лицо абсолютно ровное. Глаза щёлочками — не от злости, просто так они у него были устроены, всегда щёлочками, даже когда он был вполне доволен жизнью. Тройной, довольно тяжёлый подбородок лежал на воротнике белой рубашки, чуть сминая тщательно накрахмаленный воротник снизу.

Кабинет был правильный, основательный и в чем-то мрачный. Тёмное дерево, плотная кожа, люстра на цепи, не какой-то там обычный торшер. На стене, на самом видном и заметном месте — фотографии с губернатором и президентом, обе рамки под стеклом, без единой пылинки по углам. На отдельной небольшой полке стоял кубок, блестящий, совершенно не запылившийся — «Лучший предприниматель 2024 года». В настоящее время, говорят, давали кому-то из Подольска. Ну и ладно, Дроздов на подобные кубки особого внимания не обращал. Это так, для фойе.

Семён стоял у двери. Не садился — ему не предложили. Мял в руках шапку. Золотая цепь под расстёгнутой курткой тускло отблескивала под лампой. Цепь была настоящая, Семён это прекрасно знал и по-своему очень гордился этим.

— Он не сворачивает, Олег Константинович, — выдал он уже в третий раз, потому что Дроздов всё листал и никак не реагировал. — ЧОП нанял, камеры висят, юрист у него московский. Я пробил — серьёзный человек, с Тверской. И менты теперь к нему не лезут. Человек со второго отдела сказал, что просто так трогать сейчас не будут.

Дроздов поднял глаза от распечатки. Медленно, по-стариковски, хотя ему только пятьдесят три. Посмотрел на Семёна. Не зло, не раздражённо. Скорее с определённым любопытством, как смотрят на насекомое, которое зачем-то полезло на чистую скатерть.

— Сёма, — сказал он абсолютно ровно. — А ты в курсе, что силой можно взять только то, что плохо лежит? А что лежит хорошо — берут бумажкой.

Семён моргнул. Покивал. Лицо у него было честное и совершенно непонимающее, как у собаки, которой объяснили что-то сложное и очень абстрактное.

— Пожарка. СЭС. Налоговая. Роспотребнадзор. Земельный контроль. — Дроздов тщательно загибал пальцы, коротко, по одному. — Каждую неделю новый. С бумажкой. По регламенту, всё абсолютно чисто, всё законно. Пока не сломается.

— Понял.

— И не все сразу. По одному. Пусть постепенно думает — в следующий раз кто придёт. Неопределённость хуже любой конкретной проблемы. Голова занята.

— А если юрист этот московский всё же не даст сломаться? — спросил Семён, чуть нахмурившись.

— Сломается. Время не стоит на месте, Семён.

Дроздов потянулся к стакану. Не виски — минеральная вода, довольно сильно запотевшая, с небольшим кусочком лимона на краю. Врач запретил спиртное полгода назад, сказал прямо, без экивоков: «Олег Константинович, у вас или здоровье, или банкеты, выбирайте». Он выбрал здоровье. Пил минеральную с лимоном и тщательно делал вид, что ему в конечном итоге абсолютно всё равно и даже нравится.

— И ещё. — Он поставил стакан обратно на стол, аккуратно промокнул губы салфеткой. — Узнай, кто за ним стоит. Таксист с ИП какого-то там «Диагноста» не нанимает серьёзного юриста просто так. Такие люди за просто так не берут кого попало, у них ставки соответствующие, я знаю. Значит, есть кто-то. Найди. Аккуратно, без лишнего шума.

— Понял.

— И ещё одно. — Голос у Дроздова не изменился, но Семён всем нутром почувствовал в нём тонкую такую, едва различимую нотку, которую умеют почувствовать только те, кто довольно долго рядом. — Жену мою не впутывай. Даже косвенно. Если узнаю, что её куда-то втянули — сам отвечать будешь. Не через людей. Лично.

Семён замер на полсекунды у самой двери. Потом молча кивнул, не оборачиваясь, и вышел. Дверь закрылась тихо.

Дроздов посидел минуту, совершенно неподвижно. Сдвинул распечатку в сторону, медленно открыл ноутбук. На экране сразу же загрузился поисковик, и он набрал — «Диагност Серпухов». Карточка выскочила первой. Четыре звезды, восемьдесят семь отзывов, фото с вывеской. Глаз в лупе, под ним «Видим насквозь».

Он смотрел на этот глаз. Довольно долго, дольше, чем в общем-то было нужно.

В углу рта постепенно поднялось что-то совсем иное. Не улыбка. Ближе к раздражению — такому спокойному, совершенно рабочему раздражению, которое не мешает думать и ничего не требует прямо сейчас. Просто констатация факта: вот сидит какой-то человек в Серпухове, нарисовал глаз в лупе, написал «видим насквозь», и теперь восемьдесят семь человек его хвалят.

Дроздов закрыл ноутбук.

Взял стакан с минеральной водой, сделал небольшой глоток. Лимон плавал у самого края.

Ничего личного. Просто нам не по пути.