Глава 13

Лада с гербом под лобовым стеклом подъехала ровно в десять, я её увидел в мониторе ещё из подсобки. Поставил кружку на край стола, очень медленно выдохнул носом.

Ну вот. Пришли, значит.

Двое. Старший выбрался первым — тот самый Петрович, которого я уже видел в прошлый раз, довольно грузный мужчина с лицом, на котором намертво отпечатано что-то вроде «тринадцать месяцев до пенсии, и ни одним днём больше». За ним молодой, с планшетом, в совершенно новеньком тёмно-синем форменном жилете поверх куртки. Планшет у него был абсолютно чистенький, что сразу заметно было — недавно выдали, ещё не поцарапан и без затертых углов. Интерфейс сразу же мигнул на обоих.

Петрович — ровный серо-коричневый фон, плотный и довольно старый, как потёртая кожа на руле. Работа, усталость, привычка. Слегка желтоватая рябь по краю, лёгкая, почти незаметная. Ему не нравится приходить сюда снова, я это отчётливо видел. Молодой — тут было несколько интереснее: жёлто-зелёная мешанина с нервными выплесками по краям. Хочет сделать всё абсолютно правильно, боится сделать не по протоколу. Такое бывает у людей, которым ещё не объяснили, что «правильно» и «по инструкции» — вещи иногда совершенно разные.

— Геннадий Дмитриевич?

— Я, — подтвердил я, открывая ворота пошире. — Заходите.

— Внеплановая. По жалобе.

Жалоба анонимная или от вымышленного персонажа — это он не сказал, но и не надо было. Схема совершенно стандартная, мы её оба понимаем, как понимают друг друга двое, которые сыграли за одним столом уже достаточное количество раз. Ничего личного. Работа.

Я провёл их к щиту. Показал огнетушители — оба, стоят где положено, не тронуты, пломбы целые. Молодой на планшете тщательно щёлкал, старший шёл по периметру — медленно, руки за спину, смотрел на пути эвакуации (хотя выход был один — через ворота), на знаки. Знаки висели, стрелки указывали куда надо, план эвакуации в пластиковой рамке ровно там, где должен быть. Я его повесил на следующий день после первого визита, одновременно с огнетушителем. Нет, не из какой-то особой любви к пожарной безопасности — из элементарной математики. Дешевле купить рамку за двести рублей, чем потом платить пять тысяч штрафа и объяснять инспектору, почему рамка до сих пор не повешена.

В своё время я слышал от одного довольно пожилого промышленника, что самая дорогая инвестиция — это та, которую так и не сделал. Я тогда кивал, пил кофе и думал, что это банально. В настоящее время я вешаю рамочки с планами эвакуации и понимаю, что человек был совершенно прав.

Старший дошёл до подсобки, увидел журнал инструктажа. Медленно полистал. Журнал был заведён, заполнен, подписан Толяном и Серёгой, числа стояли, страницы не загибались — Серёга у меня по части порядка очень аккуратный, я даже не напрягался особо. Петрович закрыл журнал, положил обратно на место.

Молодой отошёл чуть в сторону, записал что-то в планшет, лицо было совершенно скучающее. Тихо, себе под нос, почти беззвучно: «Тут не за что зацепится, Петрович».

— Что там у вас? — спросил Петрович, не оборачиваясь.

Молодой пожал плечами.

Старший не стал дожидаться ответа. Пошёл во второй бокс — медленно, по годами выработанной привычке, уже немного нехотя, как человек, который знает, что всё абсолютно нормально, но обязан проверить ещё один угол. Я за ним, без лишних слов, руки в карманы куртки. Медлил.

Петрович остановился у стеллажа. Довольно долго стоял, что-то прикидывая у себя в голове. Повернулся к складскому углу. Там стояла картонная коробка с упаковочной бумагой — Серёга принёс три дня назад, когда привёз детали, и я её так и не убрал, поленился. Или, если совсем честно, просто не подумал. Коробка как коробка, бумага как бумага, ну лежит и лежит себе.

— Горючий материал не в специальном ящике. Штраф пять тысяч.

Я смотрел на коробку. Она как будто смотрела на меня, но очевидно, абсолютно не испытывала по этому поводу никаких угрызений совести.

— Пишите.

Петрович глянул на меня — коротко, довольно удивлённо. Наверное, ждал возражений. «Да это же просто бумага, Петрович, ну зачем же сразу штраф, давайте как-то договоримся». Я карточку уже держал наготове.

Молодой оформил протокол, потом показал QR-код на планшете. Я спрятал карточку, достал телефон, отсканировал, пискнуло, пять тысяч ушло. Потом взял коробку в руки, подошёл к металлическому ящику у стены — у нас такой стоит под инструменты, довольно тяжёлый, сорок литров минимум, с защёлкой. Открыл, аккуратно уложил коробку, закрыл. Всё это прямо при них, не торопясь, не демонстративно, а просто — вот, сделано, вопрос закрыт.

Петрович смотрел на это. На меня смотрел. Потом негромко, без нажима:

— Ты, Геннадий Дмитриевич, прости. Работа.

Я криво улыбнулся.

— Понимаю, Петрович. Кто на что учился. Без обид. Заходите ещё.

Небольшая пауза.

— Хотя, и без приглашения придёте, я так понимаю.

Молодой сзади чуть поперхнулся. Не слышно ничего, но плечи у него дёрнулись, и он сразу быстро отвернулся изучать противоположную стену с таким видом, что там явно было что-то невероятно интересное. Старший посмотрел на него взглядом, от которого гвоздь бы согнулся. Молодой немедленно принял рабочее выражение лица.

Вышли. Лада хлопнула дверями, медленно выехала со двора. Я постоял, пока она не скрылась за поворотом.

Толян в подсобке не оборачивался, но я знал, что тот всё слышал, конечно же.

— Ген, ты их троллишь, что ли?

— Толь, я их благодарю. За регулярность.

Толян немного помолчал с гаечным ключом в руках.

— Ген.

— А?

— Купи металлический ящик ещё один. Этот маловат под весь наш картон.

Я кивнул. Разумно, совершенно разумно. Запишу в список — металлический ящик с защёлкой, литров на сто. В конечном итоге, дешевле, чем каждый раз по пять тысяч отдавать.

* * *

Роспотребнадзор явился на следующий день, прям с самого утра пораньше, ровно в девять. Девушка лет двадцати восьми, очки в довольно тонкой пластиковой оправе, папка под мышкой, куртка застёгнута практически до самого горла. Интерфейс выдал ровный серо-жёлтый фон — скука пополам с очень явным желанием уйти хотя бы до обеда. На языке у меня совершенно ничего не появилось. Это, в общем-то, был вполне хороший знак.

Я тщательно разложил перед ней санитарные книжки — все три, свою, Толину, Серёгину. Договор с организацией по утилизации масла, накладные, чек об оплате. Она смотрела в бумаги довольно долго, минут сорок, честно смотрела, не для вида.

Нашла.

— Вот здесь, — ткнула пальцем, — в журнале учёта инструктажей, графа девятнадцать. Ваш сотрудник Кравцов не расписался.

Не Кравцов. Серёга, второй механик. Но акцентировать на этом я не стал.

— Серёга, — позвал я. Серёга вышел из-под машины, медленно вытер руки о спецовку, посмотрел на девушку, потом на меня, потом на журнал. Взял в руку ручку, расписался прямо при ней, аккуратно, с небольшим нажимом. Девушка поставила у себя в бумагах галочку, потом закрыла папку. На лице у неё постепенно появилось такое выражение, когда рабочий день уже не кажется таким совершенно бесконечным. Ушла.

Серёга проводил её взглядом, обернулся ко мне.

— И всё?

— И всё, Серый. Иди работай.

На следующий день тоже с утра приехала налоговая. Тут уже абсолютно без лирики.

Инспектор лет сорока, серый костюм, нормально сидит — не дешёвый, но и не для показухи. Лицо довольно нейтральное. Внеплановая выездная проверка. Это, что называется, уже очень серьёзнее, чем в прошлый раз.

Я позвонил Герману Аркадьевичу прямо с порога, поставил на громкую.

— Геннадий, — он снял трубку на втором гудке, — что там у вас.

— Выездная налоговая, стоим на входе.

Небольшая пауза. Потом негромко, инспектору уже:

— Добрый день. Ройтман, адвокат. Геннадий Дмитриевич, до моего приезда не отвечайте на вопросы. Ничего не подписывайте. Понятно?

— Понятно.

— Выезжаю.

Герман Аркадьевич приехал ровно через час. В первый раз лично — до этого всё исключительно по телефону. Довольно сухой, поджарый такой человек, в тёмном пальто, с портфелем. Я встретил его у самых ворот, протянул руку — и вот тут интерфейс включился так резко, что я невольно моргнул.

Не ярко, не резкой вспышкой. Очень глубоко. Ровный тёмно-синий фон, почти что индиго, с тонкими серебристыми нитями по всему периметру — спокойствие, но не пустое, а то самое, которое постепенно бывает у людей, которые давно абсолютно перестали что-либо бояться, потому что видели всякое и в конечном итоге тщательно классифицировали это «всякое» по маленьким полочкам. Поверх синего шёл тонкий зеленоватый азарт — не нервный, не охотничий, а совершенно рабочий, как у довольно опытного шахматиста перед доской. И ещё что-то шло снизу, из самой глубины, что мозг не сразу так и расшифровал. Что-то довольно тёплое, почти медовое, хотя горчинки там тоже вполне хватало. На языке выступило что-то очень похожее на крепкий чай с лимоном, абсолютно без сахара — резкое и чистое.

Рукопожатие я держал чуть дольше положенного и в эту же секунду поймал небольшой обрывок — не мысли, нет, скорее некое ощущение. Огромный внутренний мир, очень ровный и даже сказал бы старый, как большая библиотека, которую собирали не один десяток долгих лет. И вот тут меня шарахнуло мыслью, которую я и сам совершенно не ожидал: да ему адвокатура, по ходу, в искреннюю радость, а не в необходимость. Он занимается этим не потому что надо как-то жить, а потому что ему это по-настоящему интересно. Таких людей я прежде видел редко — раз, может, пять за всё время. Встречаются иногда подобные — люди с этим самым индиго внутри и серебром снаружи, и этим же медовым запахом спокойствия человека, который давно нашёл своё место. Не знаю, что у них общего, у этих очень разных и уже немолодых людей. Может, просто довольно солидный возраст плюс правильно выбранное дело жизни. Красивая такая формула, если хорошенько вдуматься. И тут я вспомнил — такие же нотки в ауре были у Аркадия Львовича Шульмана — того интеллигента и ученого, которого я вез в Питер.

После рукопожатия, он медленно пошёл к инспектору.

Они разговаривали минут тридцать. НДФЛ, страховые взносы, ОКВЭД, кассовая дисциплина — два человека на одном узком профессиональном языке, которого я в чужом теле понимаю процентов на семьдесят, хотя в прежней жизни понимал на все сто. Я сидел на ящике, иногда подавал папку с необходимыми документами, иногда отвечал на прямые вопросы — коротко, абсолютно без воды, да/нет/вот чек. Внутри Макс тщательно просчитывал каждый вопрос инспектора на полсекунды раньше, чем тот его заканчивал. Довольно хорошая привычка, между прочим.

Инспектор что-то уточнил про дату первичного документа по кассовой дисциплине, Герман Аркадьевич склонил голову чуть набок и очень мягко, совершенно вежливо произнёс:

— Вы, конечно, абсолютно вправе уточнять дату. Хотя, если вдуматься, дата там указана совершенно корректно — просто, возможно, в формате, который несколько опережает привычную вам практику оформления аналогичных документов в схожих учреждениях.

Инспектор моргнул. Я не моргнул, потому что успел довольно крепко закусить щёку изнутри. Это было «вы некомпетентны», но так тщательно упаковано, что формально не подкопаешься.

Потом инспектор попробовал зайти через ОКВЭД — мол, у вас здесь заявлен такой-то вид деятельности, а фактически наблюдается довольно расширенный спектр.

— Абсолютно справедливое наблюдение, — согласился Герман Аркадьевич с очевидным удовольствием, которое на лице почти совершенно не отражалось, только в глазах что-то незаметно мелькнуло. — К счастью, действующее законодательство не огранчивает количество видов деятельности, которые налогоплательщик вправе осуществлять в рамках зарегистрированного ИП. Хотите, я процитирую конкретную норму? Мне не сложно, я её помню наизусть.

— Не нужно, — сказал инспектор довольно коротко.

— Как вам угодно, — так же спокойно ответил Герман Аркадьевич. — А касательно вашего уточнения, в разделе дополнительных ОКВЭД, имеющиеся перекрывают любые виды деятельности в области моего клиента.

В конечном итоге — два мелких замечания. Абсолютно ноль штрафов. Инспектор подписал акт, забрал свою копию и уехал.

Герман Аркадьевич медленно убрал бумаги в портфель, застегнул его, обернулся ко мне.

— Рад личному знакомству, Геннадий. Жаль, что при таких обстоятельствах. — Небольшая пауза. — У вас всё абсолютно чисто. Это довольно редкое явление.

— Герман Аркадьевич, у меня выбора нет. Я если хоть на копейку слажу — они меня съедят.

Он кивнул. Посмотрел на ворота, туда, куда вышел инспектор.

— Они вас и так пытаются съесть. Просто зубы пока совершенно не подходят.

Я попросил выписать счёт за консультацию и тут же оплатил его по QR. Сумму даже не обсуждал — она была вполне честная, Ройтман дешевле своего времени не отдаёт, и правильно делает.

Вечером, уже дома, за гречкой с курицей, открыл чудом работающий мессенджер. Анна Игоревна.

Написал коротко: «Анна, постепенно копите материал. Думаю пора тщательно готовиться к следующему заходу в эфир».

Отправил, положил телефон экраном вниз. Гречка медленно остывала. За окном горел фонарь.

Ну вот, Петров. Так и живем.

* * *

В тёмном металлическом профиле, практически на всю стену висела большая карта Подмосковья. Красные булавки — действующие, уже свои сервисы. Синие — те, что пока ещё оставались полностью чужими. Синих было заметно меньше.

Кабинет был правильный до последней детали: стекло, холодный металл, ничего лишнего и необязательного. Такие кабинеты тщательно строят люди, которым не нужно, чтобы интерьер хоть что-то о них рассказывал посторонним. Орлов потставил папку на стол совершенно без звука, открыл её, так и не взглянув на Дроздова.

Вадим Сергеевич Орлов — пятьдесят пять лет, седой короткий ёжик, костюм тёмный, дорогой, без лишних деталей. Часы — старый хронограф с довольно потёртым кожаным ремешком. Бывший полковник МВД, с две тысячи десятого года в отставке, ушёл вполне богатым и с записной книжкой, в которую лучше было не заглядывать без личного приглашения.

Дроздов сидел напротив. Платок в пальцах — не вытирал лоб, не прятал. Просто медленно мял. Края уже сильно смялись.

Орлов листал. Фото, распечатки, выписки из реестра. Договор аренды с каким-то Игорем Палычем. Отзывы — восемьдесят семь штук, четыре звезды. Логотип: глаз в лупе, под ним «Видим насквозь».

— Олег. — Взгляда так и не поднял. — Объясни мне. Один таксист с небольшим гаражом — твоя потенциальная проблема. Где же подвох.

— Вадим Сергеевич. Он абсолютно чистый. Я не могу его взять. И мои ребята тоже не могут.

Орлов медленно перевернул страницу. Дальше было фото. Бокс, прилавок, человек в три четверти — лицо довольно спокойное, смотрит куда-то мимо камеры. Орлов на нём задержался — секунды три, не больше. Потом тихо закрыл папку.

— Чистых не бывает. — Голос ровный, совершенно без нажима. — Бывают лишь те, у кого ещё не нашли.

— Искали.

— Значит плохо искали.

Дроздов крепко сжал платок.

— Юрист у него московский, с Тверской. Серьёзный человек, я проверил. ЧОП нанял, камеры, довольно дорогое оборудование. Откуда у таксиста такие деньги, Вадим Сергеевич.

— Это всё?

— Ну, в настоящее время — всё, что удалось установить.

Орлов медленно встал, подошёл к карте. Остановился у синих булавок, постепенно переводя взгляд с одной на другую.

— Значит, за ним кто-то стоит. Или стоял раньше. — Он так и не обернулся. — Это в конечном итоге меняет дело.

— Меняет. Я и говорю — не могу взять.

— Не трогай его пока. Совсем не трогай. Я хочу лично посмотреть на него своими глазами.

Дроздов помолчал немного.

— А если он обороты наберёт?

В голосе прорезалась нотка, которую он и сам отчётливо слышал, — не злость. Беспокойство, что было значительно хуже обычной злости.

Орлов наконец развернулся. Лицо ровное, закрытое. Мимику он давно перестал тратить на чужие тщательно выстроенные расчёты.

— Если наберёт — его можно купить. Или постепенно поглотить. Или же сломать. У меня три инструмента, Олег. Ты пока довольно активно пользуешься лишь одним.

Дроздов медленно встал. Убрал платок в карман. Пуговица на пиджаке заметно натянулась — за зиму набрал, это было хорошо видно.

— Понял, Вадим Сергеевич.

— Иди.

Дверь закрылась тихо, совершенно без хлопка.

Орлов вернулся к столу. Открыл папку на странице с фотографией. Человек в три четверти. Лицо абсолютно спокойное.

Восемьдесят семь отзывов. Четыре звезды. «Видим насквозь».

Орлов коротко хмыкнул — тихо, без какой-либо улыбки. Потом небрежно закрыл папку и достал телефон.