Глава 2

Ближе к обеду я открыл агрегатор, поскрёб пальцем по экрану и взял первый попавшийся межгород. Серпухов — Подольск, женщина шестьдесят два года, оплата онлайн. Захотелось проветриться, выехать из бокса, где компрессор гудел уже четыре часа подряд, а Толян с Серёгой кидались друг в друга шутками про Люду и её малиновое варенье. Дима молча крутил гайки, Миша подметал — система работала без меня.

Адрес был на улице Чехова, старая пятиэтажка с облупленным козырьком над подъездом. Я подъехал, заглушил мотор, написал короткое «Я на месте». Через пару минут из подъезда вышла невысокая женщина в тёмно-зелёном пальто, в платке, с большой клетчатой сумкой на колёсиках. В свободной руке она держала что-то завёрнутое в кухонное полотенце.

— Здравствуйте. Вы за мной?

— За вами. Давайте помогу.

Я открыл багажник, аккуратно принял у неё сумку. Внутри звякнуло — банка. Скорее всего, огурцы или что-то консервированное. Свёрток в полотенце она оставила при себе, села на заднее сиденье и положила его на колени.

— Пирог, — пояснила, поймав мой взгляд в зеркале. — Капустный. Сестре везу.

— Тёплый поди ещё?

— Тёплый. Из духовки вот только-только.

Интерфейс развернулся плавно, без рывков. Глубокий ровный сапфир, без всякой суеты, без серых пятен бытовой тревоги. По краю — тонкая янтарная нить, такая прозрачная, что я её еле заметил. Ожидание встречи. Во рту медленно осел вкус печёного яблока с корицей, хотя в машине пахло только пирогом с капустной начинкой из полотенца.

Я тронулся, выехал со двора.

Минут десять ехали молча. Я не лез с разговорами, она не лезла ко мне. На выезде из города женщина сама заговорила, негромко, как будто проговаривала что-то для самой себя.

— Сестра у меня младшая. Валентина. Три года уже из квартиры не выходит.

Я кивнул в зеркало.

— Болеет?

— Муж умер. Колька. Сорок лет вместе прожили. — Она поправила полотенце на коленях, погладила его ладонью, как кошку. — Он в марте умер, три года назад уже как. Сердце. И всё, Валька с этого дня — за порог ни шагу. Продукты ей соседка приносит, я раз в неделю приезжаю.

— С пирогом.

— С пирогом. Она капустный очень любит, у нас мама так пекла, с яйцом и луком. Я ей каждые выходные вожу. Уже сама себе смеюсь — езжу с пирогом, как почтальон.

— Ну а почему смеётесь. Дело хорошее.

— Да я не от обиды смеюсь. Я к тому, что вот возила бы я ей цветы или конфеты — она бы не открыла. А пирог откроет. Я как только подъезжаю — она как чувствует и уже в коридоре стоит, ждёт.

Я перестроился в левый ряд, обогнал тяжёлый «Камаз» со щебнем. Сапфир в её ауре стоял ровно, без колебаний. Янтарная нить теплела с каждым километром, по мере того как мы приближались к Подольску. Я слушал её и понимал простую вещь. Вот эта женщина с банкой огурцов и капустным пирогом в полотенце — она и есть настоящий интерфейс. Без всякой синестезии, без цветов, тегов и вкусов на языке. Просто садится в чужой автомобиль раз в неделю и держит сестру на плаву. Пирогом.

— А она к вам вообще никак не хочет?

— Куда ей. Дома сидит и ни ногой никуда. Я говорю — Валь, ну приезжай, у меня внуки, посидим. Молчит. Один раз правда сказала: «Я в его пальто только в коридор выхожу. И сразу обратно». Всё. С тех пор больше и не зову.

— В его пальто?

— Колькином. Висит у неё на вешалке как всегда висело. Она его иногда надевает и ходит по квартире. Я первый год пугалась, потом привыкла.

Я кивнул и больше ничего не сказал. Что тут скажешь. Бывают вещи, которые не разруливаются.

В Подольске она показывала дорогу негромким голосом — налево у светофора, потом прямо, потом во двор за серой девятиэтажкой. Я не стал перебивать, хотя навигатор вел точно по её подсказкам. Подъехали к подъезду, заглушил мотор, вышел, достал сумку на колёсиках. Она выбралась с заднего сиденья, прижимая пирог к груди.

— Спасибо, сынок. — Она кивнула, переложила свёрток в одну руку, второй сама полезла развязывать полотенце. — Подожди-ка.

— Не надо, не надо.

— Надо. Сестра простит, ей хватит. А ты весь день за рулём.

Она достала из под полотенца небольшой пирог, отдельно завернутый в кусок фольги и сунула мне в руку. Кусок был тёплый, я чувствовал его сквозь фольгу ладонью.

— Кушай. С чаем хорошо.

Я уже не стал отказываться. Отказ был бы прямым оскорблением, а оскорблять женщину, которая три года возит сестре пирог в Подольск, — это уже за гранью.

— Спасибо большое.

— Тебе спасибо. Хорошо ехали, тихо.

Она пошла к подъезду, маленькая, в зелёном пальто, с сумкой на колёсиках. Я постоял, посмотрел, как за ней закрылась железная дверь и сел в машину.

* * *

Назад поехал не торопясь. Развернул фольгу одной рукой, отломил кусок, сунул в рот. Капуста, лук, яйцо, тонкое тесто. Тёплый ещё, вкусно. Крошки сыпались на руль, на коврик, я смахивал их рукой и ел дальше. Потом нужно будет убраться в машине.

На семьдесят восьмом километре зазвонил телефон. Связь через колонки — я нажал кнопку на руле, не глядя на экран.

— Алло.

— Геннадий, добрый день. Это Дмитрий Андреевич.

Голос ровный. Романов.

— Здравствуйте. Слышу вас.

— Не отвлекаю?

— Нет. Возвращаюсь из Подольска, дорога свободная.

— Хорошо. Я тут подумал, может, на неделе поужинаем где-нибудь? Без повода, просто посидеть.

Я положил недоеденный кусок пирога на пассажирское сиденье, на расстеленную фольгу.

— Почему бы и нет.

— Вам когда удобно?

— Пока ничего не планировал, давайте в понедельник-вторник созвонимся днем, там и определимся.

— Договорились.

Мы попрощались.

* * *

К боксу приехал в седьмом часу. Толян уже снимал спецовку, Серёга мыл руки в раковине, Дима сосредоточенно раскладывал съёмники по ящикам — у него, по ходу, развилась лёгкая педантичность, и он каждый инструмент возвращал ровно на своё место. Миша возил шваброй по бетону, оставляя за собой влажные полосы.

— Шеф, всё, мы по домам, — сказал Толян, накидывая куртку. — Завтра в восемь?

— В восемь.

— Серёг, ты не забудь матизу позвонить.

— Толя.

— Молчу, молчу.

Они вышли. Дима ещё минут пятнадцать копался, потом тоже попрощался, потащил за собой пакет с грязной ветошью на выброс. Миша домыл пол, я дал ему тысячу.

— Миш, нравится тут работать?

— Дядь Ген, по честному — очень.

— Тогда так — поговори сегодня с матерью, чтоб была в курсе и без претензий. Будем тебя официально трудоустраивать, чтоб и стаж шел и налоги уплачивались.

Глаза Мишки загорелись.

— Поговорю, дядь, Ген. Обязательно поговорю. Вот прям сейчас приду домой и сразу же. Она не будет против. Она знает где я после уроков пропадаю и по выходным.

— Ну вот и хорошо. Главное, чтоб на учебе это не отражалось.

Он кивнул и я отправил его домой. Остался последним.

Прошёл по боксу, проверил выключенные станки, погасил большой свет, оставил только дежурную лампу над воротами. Поставил сигнализацию, услышал короткий писк, вышел во двор и закрыл боковую дверь на ключ.

Постоял у машины. Небо над Серпуховом было серое. Где-то на трассе гудела фура, далеко, еле слышно.

«Если так каждый день, — подумал я, — я не против.»

В кармане куртки завибрировал телефон.

Я достал телефон из кармана куртки посмотрел на экран.

Незнакомый номер. Московский код, плюс семь четыреста девяносто пять. Без приветствия. Без текста. Только вложение — серый прямоугольник предпросмотра с маленькой картинкой внутри.

Я нажал на картинку большим пальцем. Изображение развернулось на весь экран.

Калитка. Бабушкина калитка в Дубках.

Снято днём, при нормальном свете. С другой стороны грунтовки, метров с пятнадцати. Я узнал ракурс мгновенно. Так стоят, если идти от автобусной остановки к дому бабушки Вали, потом сворачивать налево, и оттуда открывается фасад бабушкиного забора.

На переднем плане — рябиновый куст. Тот же куст, который я подвязывал позапрошлой осенью толстой бечёвкой к деревянному колышку, потому что его повело набок после октябрьских дождей. Я помнил каждую ветку, потому что час провозился с этой бечёвкой, пока бабушка кричала с крыльца, чтоб я не возился, она и сама бы. Сейчас рябина стояла голая, без листьев, но узнаваемая полностью.

За калиткой виднелся край зелёной крыши. Той, которую перекрыли позапрошлым летом. Угол сарая, кусок штакетника, кривоватая верхняя планка, которую тогда не поменяли.

На крыльце — рыжее пятно. Маркиз. Развалился на половике, как сытый барин, лапы кверху. Спит.

В дальнем углу кадра — силуэт. Бабушка в платке. Стояла спиной к фотографу, тянулась руками вверх, вешала что-то на верёвку. Простыню. Белую. Я разглядел край ткани, прищепку в её пальцах.

Под фотографией — короткая строка текста.

«Красивая деревня. Тихая. Уютная. Хотелось бы, чтобы такой и оставалась. И.»

Я стоял у машины с телефоном в руке. Холодный воздух заходил под куртку, я этого почти не чувствовал. Аналитик внутри меня молчал ровно две секунды. Потом включился сухо, без эмоций, как диктофон.

Иван не угрожает. Иван показывает.

Это другая категория. Угроза — это «отдай, а то». Угроза — слова, которые можно записать, переслать адвокату, отнести в полицию. А тут — фотография деревенской калитки и нейтральный текст про красивую деревню. Никакого «иначе». Никакого «если». Никаких красных кружков вокруг бабушкиного силуэта. Чистая информация. Я знаю, где она. Я был там.

От этого холодело сильнее, чем от прямой угрозы. Прямую угрозу можно отбить. На такую — отвечать нечем.

Я свёл два пальца на экране, увеличил картинку. Бабушка на месте, прищепка в руке, простыня наполовину поднята. Не смотрит в сторону дороги. Не знает, что её снимают.

Развёл пальцы, увеличил рябиновый куст. Тот самый колышек, моя бечёвка, узел в две петли.

Я медленно опустил руку с телефоном.

Цепочка восстанавливалась без усилий. Иван приезжал ко мне в Серпухов в чёрном Ленд Крузере. Иван знал про флешку. Я отправил три письма из «Катманду», чтобы выиграть время и сбить Каспаряну прицел. Каспарян, видимо, прицел сбить не дал и отыграл встречную партию. Через Ивана. Через человека Ивана. Через человека человека Ивана — мне без разницы, цепочка не важна. Важно одно. Кто-то подошёл вплотную к бабушкиному забору, поднял телефон на уровень глаз и нажал спуск.

Я почувствовал, как пальцы сжали корпус телефона до того, что заскрипел пластик чехла.

Гена внутри меня заорал. Гена не умел красиво формулировать, Гена умел только реагировать телом. У него закололо в висках, заломило затылок, скрутило в животе. Ехать. Сейчас. Прямо сейчас, ночью, не дожидаясь утра. Заводить авто, лететь по М2 на юг, в Тулу, через Воротынск, до Дубков. Будить бабушку, заворачивать в одеяло, везти оттуда к чёрту, куда угодно — к Лере, в Москву, в Анапу, в любую точку, где нет рябинового куста и зелёной крыши.

Макс внутри меня держал Гену за горло.

Думать. Сначала думать, потом ехать. Если рвануть сейчас, на эмоциях, без плана, — я приведу хвост прямо к бабушке. Меня для того и пугают, чтобы я дёрнулся. Им нужна реакция. Чем громче реакция, тем понятнее картина. Сейчас они снимают рябиновый куст, потому что точно не знают, кто я. Знают только, что Геннадий Петров странный, не по карману, не по легенде. Если я ночью полечу в Дубки на белой Киа, они получат подтверждение. И тогда снимок калитки превратится из визитки в исполнительный лист.

Я заставил себя сделать вдох. Длинный, медленный, через нос. Воздух пах резиной и подсыхающим асфальтом. Где-то далеко на трассе гудели фуры.

Аналитик уже раскладывал доску. Что у меня есть в радиусе ближайших часов. Я. Машина. Сергей Панкратов с его ЦОДД. Виталик с Крузаком — соседский ВДВшник, который умеет махать руками, но не умеет молчать. Ройтман с Тверской — слишком далеко, слишком юридический, не для такого. Лера — нельзя втягивать ни при каких обстоятельствах. Романов — отец, неделя знакомства, тоже мимо. Из тяжёлых вариантов — никого.

А лёгких вариантов и не бывает.

Я сел в Киа, захлопнул дверь. Ключ дрожал в пальцах. Я положил его на колено, посмотрел на собственную руку. Она дрожала. Не сильно, но видимо. Я почему-то отметил это с холодным интересом, как чужое.

В тридцать восемь у Макса Викторова руки не дрожали никогда. Ни на сделке по никелю в Норильске, ни в Куршевеле перед знакомством с тогда ещё новой Марго, ни даже в момент, когда регулятор на двадцати трёх метрах перестал подавать воздух. Рука Макса всегда лежала ровно, потому что у Макса не было такой ситуации, когда фото его бабушки присылали в мессенджере с неизвестного номера.

Я перевёл дыхание, поднял ключ, вставил его в замок. Мотор завёлся с первого поворота. Приборка засветилась оранжевыми циферками. На дисплее магнитолы запоздало моргнула магнитола — машина запомнила утренний плейлист с поездки к Лере. Я тыкнул кнопку, выключил звук. Не сейчас.

Сдал назад, развернулся во дворе бокса, выехал на Московское шоссе.

Поток уже редкий. Полвосьмого, рабочая суббота закончилась. Я поехал к дому, в сторону Ворошилова, потому что больше пока ехать было некуда. Решения такого уровня в движении не принимают.

В голове крутились куски. Письмо в «Катманду» ушло. К швейцарскому комплаенсу должно было прийти во вторник-среду. Звягинцев и Аркадий Львович письма получат примерно тогда же. Артур должен был услышать про монастырь Бутана от своих проныр в течение трёх-четырёх дней. Значит это не реакция на письма. Сфотографировать бабушку это инициатива Ивана.

Я ехал по пустой улице. У светофора на Ворошилова я остановился, поставил ручник, опустил руки с руля на колени. Достал телефон. Открыл сообщение ещё раз.

Калитка. Рябина. Зелёная крыша. Маркиз на половике. Силуэт в платке.

Подпись. «И.»

Без точки в конце фразы про деревню. Точка только после буквы. Аккуратно. Профессионально и без эмоции.

Светофор переключился на зелёный. Сзади никого не было, я постоял ещё секунду. Потом мягко отпустил ручник и поехал.

В затылок медленно вползла одна короткая фраза. От неё стало по-настоящему холодно — не от холодного воздуха через приоткрытое окно, а изнутри, из самого основания черепа, оттуда, где у тела хранится древний животный страх.

Весь мой тибетский дзен только что закончился.