Глава 3

Домой я ехал по Московскому шоссе на шестидесяти, в правом ряду, как пенсионер на «копейке». Не от страха получить штраф — просто на медленной скорости мозг работал лучше. Аналитик внутри уже разложил картонную коробку с фактами и сейчас перекладывал их по порядку, методично, без лишних эмоций.

Факт первый. Иван знает про Дубки. Знает не вообще, не «у вас там бабка в деревне», а конкретно — рябиновый куст, зелёная крыша, силуэт в платке. Снимали не с дрона, не со спутника, а руками, метров с пятнадцати, в полный рост. Значит, человек туда доехал, постоял у дороги, сделал фото, развернулся и уехал. Скорее всего, прошёл мимо как дачник, без шума.

Факт второй. Чтобы туда доехать, надо знать адрес.

Вот тут начиналось интересное.

Дубки — это не точка на карте, которую гуглят за минуту. Это глухая деревня в Тульской области, три жилых дома, остановка автобуса в полутора километрах, ни одного указателя. Геннадий Петров не имел к Дубкам никакого отношения. Никогда. У Гены вся родня по матери осела в Алексине, по отцу — как оказалось совсем недавно, в Москве и Воронеже. В Дубках жила бабушка Зина. Бабушка Макса.

Я прокатил руль ладонью на повороте и почувствовал, как в животе сжалось.

Связь между Максом Викторовым и Дубками — точка, которой быть не должно. Если её нашли, значит, потянули за нитку с моей стороны. Откуда?

Вариант первый. Артём. Помощник, который покупал бабушке «Микардис» по тройной цене. Молодой парень, фамилию я даже сейчас не помнил, помнил только, что он отчитывался раз в полгода по аптеке. Если СБ Каспаряна подняла платёжки Викторова за пять лет, Артём всплыл бы как одна из ста мелких статей расхода. Дальше — пара вопросов с пристрастием, и Артём рассказал бы всё, включая адрес, описание калитки, цвет крыши и кличку кота. Парень не герой, парень — мой бывший негласный помощник на отдельном гонораре. Логично, скучно, выполнимо за неделю.

Вариант второй был хуже.

Марго.

Я мог сколько угодно ругать себя за то, что сам, дурак, привозил её в Дубки дважды. Похвастаться «корнями», показать, какой я простой и народный парень в душе. Мы жарили шашлыки, Марго делала селфи с козой и морщила нос от уличного туалета. Она могла слышать, когда я говорил с бабушкой. Слышать названия — «Дубки», «Воротынск», «Тульская». Слышать, что я иногда туда езжу. Этого хватит, чтобы под нажимом Артура, она вспомнила и сложила два плюс два. Марго была пустоголовой по жизни, особенно если это не касалось денег и дорогих подарков. Надежда на то, что эти поездки выветрились из её головы — есть.

Но если это всё же Марго, то дело хуже. Артём мог дать только адрес. Марго могла дать смысл.

Я сжал руль чуть сильнее, потом разжал.

Думать дальше.

Кто бы ни вышел на Дубки, главное сейчас — не подтвердить связку. У них есть точка А (бабушка Викторова) и точка Б (таксист Петров, который странно себя ведёт). Линию между точками они пока не провели. Им нужно, чтобы я её провёл сам. Любым способом — рывком в Дубки, паническим звонком, переводом денег на бабушкин счёт, наймом охраны для деревни, чем угодно. Иван прислал фотографию, чтобы я задёргался. Дёрнулся, побежал, оставил след.

Значит, единственное правильное действие — не двигаться.

Это противоречило всему, что хотело тело Гены. Тело Гены хотело сорваться немедленно. Аналитик Макса нажимал ладонью на грудную клетку, как на крышку кипящей кастрюли, и держал.

Не ехать. Не нанимать ЧОП в Тульскую область. Не перебрасывать деньги.

Что делать?

Тянуть время.

Письма из «Катманду» уже в воздухе. Серик подтвердил отправку, ориентировочное прибытие — вторник-среда. Швейцарский комплаенс должен отреагировать сразу же после получения подобного письма. Звягинцев и Аркадий Львович — не быстрее недели, но они подключатся. Я считал в голове: сегодня суббота, вечер. Минимум четыре-пять дней до того, как Артур поймёт, что его юридическая пирамида с признанием меня умершим рассыпается на цементную крошку. Когда он это поймёт, ему станет абсолютно не до фотографий деревенских калиток и не до маленьких таксистов в Серпухове. У него начнётся свой пожар — на четырёх замороженных счетах в Цюрихе и Цуге.

Мне нужно дотянуть до этого момента. Пять дней. Сто двадцать часов.

Сто двадцать часов с фотографией бабушки в смартфоне.

Я выехал на Ворошилова, свернул во двор. Фары мазнули по знакомым качелям, по мусорным контейнерам, по тёмному силуэту у второго подъезда.

Чёрный Ленд Крузер двухсотый. Тот же. Тонировка, московские номера, мотор на холостых, тёплая струйка выхлопа уходила вверх и таяла в воздухе. Аварийка не включена. Стоял ровно так, чтобы я не мог его не заметить.

Я остановил «Киа» на своём месте у первого подъезда. Заглушил мотор. Положил телефон экраном вниз на пассажирское сиденье поверх фольги с недоеденным пирогом. Глубоко вдохнул через нос, выдохнул через рот.

Дверца Крузера приоткрылась. Из машины вышел Иван. В том же сером пальто, в тех же ботинках. Спокойно прикрыл за собой дверь, не хлопнув. Подошёл, остановился у пассажирской двери «Кии», коротко постучал согнутым пальцем по стеклу.

Я убрал остатки пирога, телефон, потом открыл ему дверь.

Иван сел рядом. Не сразу заговорил. Снял перчатки, аккуратно положил их на колено. Аура у него была всё та же — ровный тускло-стальной фон, ноль эмоции. Это пугало. Когда у человека на третьей встрече такой же фон, как на первой, это означает, что он не человек, а функция.

— Добрый вечер, Геннадий.

— Добрый.

— Видели сообщение?

— Видел.

— И?

— Что «и»?

Иван посмотрел на меня сбоку. Я смотрел через лобовое стекло на крашеную стену соседского подъезда. Аналитик считал ритм собственного дыхания, держал четыре-семь-восемь, классическая дыхательная схема для совещаний с долбанутыми инвесторами.

— Вас не смущает кадр?

Я повернулся к нему, медленно, без рывка. Посмотрел в глаза. Зрительный контакт прошёл сквозь стальной фон, не цепляясь ни за что. Иван не врал и не играл, Иван просто работал.

— А чего меня в нём должно смущать?

— Деревня. Калитка. Пожилая женщина.

— Иван. — Я устроился поудобнее, развернул корпус к нему вполоборота. — Если честно — пейзаж знакомый. Подпись «Дубки» — Дубки и есть, я там бываю. Деревня в Тульской области, через Воротынск, по грунтовке от трассы. Я туда регулярно мотаюсь.

В стальном фоне впервые моргнуло. Тонкая жёлтая рябь. Не лжи — внимания. Иван не ожидал, что я подтвержу.

— Зачем?

— У меня там клиентка. Постоянная. Женщина лет сорока, зовут Людмила. У неё «Дэу Матиз», старый, год девяносто восьмой или девяносто девятый, точно не помню. Я ей этот «Матиз» чиню по несколько раз в год. Свечи, клеммы, датчик расхода воздуха, помпа недавно текла. Серёга, мой моторист, ездил последний раз — три тарелки блинов съел, банку малинового варенья привёз — всем сервисом под чай обсуждали её матиз.

Я говорил спокойно, не торопясь, с правильными микропаузами в тех местах, где человек обычно вспоминает. Голос — ровный, без оправдательной интонации. Гена внутри хотел тараторить. Макс держал темп.

— А бабушка на фото?

— Бабушка на фото — соседка Людиной тётки. Их там три дома жилых осталось, остальные дачники летом приезжают. — Я пожал плечами. — Я когда в Дубки еду, всегда по дороге сахар, хлеб, тушёнку беру. Старушкам семьдесят пять, восемьдесят, до магазина три километра пешком, у одной артрит, у другой ещё что-то. Завожу. Просят забор поправить — поправляю. Одна вон крышу попросила подлатать, в сенях течёт. Поеду, наверное, посмотрю на майских, может раньше, тут уже не от меня зависит.

— Благотворительность.

— Иван, какая благотворительность. — Я хмыкнул, тихо, без пережима. — Деньги они мне суют, я беру. То пятьсот рублей, то банку варенья, или кусок сала. На сало и варенье мне грех жаловаться. А забор подлатать — двадцать минут с шуруповёртом на свежем воздухе.

Стальной фон у Ивана пошёл волнами. Не верой и не недоверием — обработкой данных. Он сличал мои слова с чем-то внутренним, со своим списком, со своей картой.

— Кто из вашего сервиса ещё ездил?

— Серёга последний раз. До этого Толян как-то с Людой возился, ещё в прошлом году по старому месту работы. По этому «Матизу» вся моя бригада прошла, машинка живучая, но древняя. В Романова тоже иногда чиним машины. Недавно вон с нивой игрался.

— Деревня, говорите, маленькая.

— Домов на тридцать, но жилых из них то ли три, то ли четыре. Летом дачники подтягиваются, человек десять. Им тоже бывает машины чинил.

— Допустим.

Иван замолчал. На долго. Секунд на двадцать. Я не торопил. Аналитик внутри отсчитывал секунды и понимал, что эти двадцать секунд — момент, в который Иван либо разворачивается и уходит надолго, либо принимает решение давить дальше.

— Кстати. — Иван слегка качнул головой, будто только что вспомнил. — Мы с вами в прошлый раз говорили про пятницу. Сегодня, если вы не заметили, суббота.

Я медленно убрал телефон в карман куртки. Интерфейс держал на Иване ровный тускло-стальной фон. Ни напряжения, ни нетерпения. Спокойствие человека, который пришёл забрать своё.

— И что?

— И то, что мой работодатель ждал до пятницы. — Иван чуть наклонил голову. — Вы флешку нам передаёте, Геннадий Дмитриевич, или мы с вами как-то иначе договариваемся?

Я посмотрел ему в глаза. Интерфейс прокачал сигнал в три раза. Под стальной коркой мелькнула узкая желтоватая рябь. Не неуверенность — гипотеза. Иван сам не знал на сто процентов, есть у меня эта флешка или нет. Он ловил мою реакцию.

И вот тут меня прорвало.

— Слушайте, Иван. Я вам в прошлый раз русским по белому сказал. Не было у меня никакой флешки. Никогда. Я в той квартире не был. Я не знаю, что что вы от меня хотите, я там таксую и то редко. Я таксист из Серпухова, я машины чиню, я возил человека из Домодедово, мне дали карту, и бумажный сверток, чтоб я его отвёз в ячейку. Всё. На этом моё участие в вашем интересном кино заканчивается.

Иван молчал. Стальной фон не шелохнулся.

— Вы ко мне приехали, — продолжил я, — на чёрном Крузаке с московскими номерами, во двор, где у меня соседи, бабка с лабрадором, мужик с балкона смотрит. Вы мне предлагаете пятьдесят тысяч долларов за вещь, которой у меня нет и быть не может. Я вам что, похож на человека, который тырит флешки у миллиардеров?

— Геннадий Дмитриевич…

— Я не закончил. — Я наклонился чуть ближе, и желтоватая рябь у Ивана дрогнула снова. — Если вашему работодателю эта флешка так нужна — пускай ищет её там, где терял. У любовницы своей пускай ищет, у партнёров, у уборщицы. У меня её нет. И вчера её не было, и в понедельник не будет, и через год тоже. Потому что её у меня никогда не было. И, честно говоря, если б она у меня была — я бы не отказался от халявных пятидесяти кусков баксов.

Иван выдержал паузу. Долгую, ровную, я бы даже сказал профессиональную.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я передам.

— Передайте.

— И всё-таки подумайте ещё раз. На всякий случай. Вдруг вспомните что-нибудь. Память — штука капризная.

— Память у меня нормальная. С памятью у меня всё в порядке.Иван надел перчатки, открыл дверь и вышел. Не хлопнул. Двинулся к Крузаку неторопливо, как человек, у которого ещё четыре встречи на сегодня. Сел. Машина мягко тронулась, выехала со двора, повернула направо, исчезла за углом дома.

Я остался один в «Киа».

Руки лежали на руле. Аналитик внутри отметил с холодным удовлетворением: легенда легла. Не идеально, но легла. У Ивана теперь есть второй слой данных. Чтобы это всё проверить, нужно минимум несколько дней. Чтобы опровергнуть — больше.

К этому моменту швейцарский комплаенс уже среагирует.

* * *

Я поднялся к себе на третий этаж. На лестничной клетке пахло жареным луком с картошкой из квартиры дяди Коли. За дверью Тамары Ильиничны коротко гавкнул Барон, узнал шаги, успокоился.

Зашёл в квартиру, не включая свет в коридоре. Снял куртку, повесил на крючок. Прошёл на кухню, поставил чайник. Сел за стол, достал телефон. Посмотрел на экран. Время — двадцать ноль семь. Бабушка ложится не раньше десяти. Я успевал позвонить так, чтобы это выглядело как обычный звонок «доброй ночи».

Нажал её номер.

Гудок. Второй. Третий.

— Геночка, ты?

Голос у неё был спокойный. Не суетливый, не испуганный и даже не настороженный. Я выдохнул.

— Я, бабуль. Как ты?

— Да хорошо всё. Мы с Маркизом телевизор смотрим. Алиска моя умная сказала, что ночью снова минус два будет, но я уже все цветочки укрыла, ты не переживай.

— Не померзли саженцы?

— Куда там померзнут. Я их так укутала, лучше, чем себя. Маркиз помогал, крутился под ногами пока я делом занималась.

Я улыбнулся в темноте.

— А днём кто-нибудь приходил?

— А как же⁈ Валя заходила узнать за погоду у Алиски, мы с ней сериал одну серию посмотрели.А больше никого не было.

— Машин чужих не видела?

— Гена. — Бабушка помолчала секунду. — Чего такое?

Я провёл ладонью по лицу. Гена внутри хотел сказать. Макс держал.

— Да ничего. Переживаю. Сижу, чай пью, дай, думаю, бабушке позвоню.

— Машин чужих не видала. — Бабушка говорила медленно, я слышал, как она переключилась, как будто что-то подсчитывает в уме. — Утром почтальонша проезжала. Днём… днём, кажется, легковая какая-то проехала мимо, я в окно глянула, не наша. Серая или чёрная, не разобрала, у меня глаза уже не те. Думала, к Корниловым на пятый дом, у них зять иногда приезжает. А что?

— Да ничего, бабуль. Я Люде обещал «Матиз» посмотреть на майских, вот думаю, может пораньше съездить, заодно тебя проведаю.

— Конечно приезжай. Я тебе всегда рада. Не суетись только, приезжай когда сможешь.

— Приеду, бабуль. Скоро.

— И кушай нормально.

— Кушаю.

— И спать ложись, не сиди за компьютером до ночи.

— Лягу.

— Вот и хорошо, внучок. Спокойной ночи, Геночка.

— Спокойной ночи, бабуль.

Я положил телефон на стол экраном вниз. Чайник давно щёлкнул, я этого не заметил. Встал, налил кипяток в кружку с отбитой эмалью, бросил пакетик чая. Сел обратно.

Серая или чёрная легковая. Проехала мимо. Бабушка не разглядела.

Значит, человек действительно подъехал, сфотографировал, развернулся, уехал. Один проезд, никаких остановок, никаких разговоров. Бабушка ничего не заметила, кроме того, что машина не «наша». В её систему координат «наша» — это синяя «нива» Корнилова, белый «уазик» почтальонши и красный «Матиз» Люды. Всё остальное — «не наша».

Это значило две вещи. Первая — на бабушку не давили, она не в курсе, она спит спокойно. Вторая — человек, который приезжал, был профессионал. Не топтал землю, не лез к забору, не задавал вопросов соседям. Снял и ушёл.

Я отхлебнул чай. Горячий, обжёг язык. Поставил кружку, посмотрел в тёмное окно.

Сто двадцать часов. Минус два, которые уже прошли.

Сто восемнадцать.

Я открыл телефон, нашёл в записной книжке номер Серика. Не стал звонить, просто посмотрел на цифры. Серик отчитается во вторник, плюс-минус. Швейцарцы среагируют в среду. Артур узнает максимум в четверг. К концу следующей недели Артуру будет настолько не до меня, что Иван получит команду «отбой» раньше, чем доедет до Серпухова.

Если всё пройдёт по плану.

Если что-то пойдет не так, то нужно будет срочно эвакуировать бабушку.

Если, если, если.

Я допил чай, ополоснул кружку, поставил донышком вверх на сушилку. Прошёл в комнату, не зажигая свет, сел на диван. За окном тихо шумел ветер.

Гена внутри меня дрожал. Не сильно, но дрожал. Бабушка спокойно желала спокойной ночи, не зная, что в пятнадцати метрах от её калитки останавливалась чужая машина и кто-то её фотографировал.

Макс внутри меня тихо сказал Гене: «Подожди. Пять дней. Просто подожди.»

Я сходил в душ и лёг, накрылся одеялом. Уснуть в ближайший час не светило, но лежать было всё равно правильнее, чем сидеть. Тело отдыхает, голова работает.

В потолке играли отблески фар от проезжающих машин.

«Тибетский дзен, — подумал я. — Будь добр, продержись ещё сто семнадцать часов.»