Глава 4

Утром я проснулся в шесть сорок. Не от будильника — будильник я вчера на воскресенье не ставил. Просто открыл глаза, и всё, дальше не уснёшь. Полежал минут пять, посмотрел в потолок. Там играли блики от чего-то за окном — то ли фонарь, то ли уже светало, я не разобрал.

Сел на диване, спустил ноги на пол. Линолеум как всегда был холодный. Тело Гены за ночь как будто село на пол-размера. В зеркале в ванной я увидел знакомое лицо, только осунувшееся. Под глазами вернулись слабые тёмные подковы. Не как раньше, не сине-чёрные синяки таксиста, а так — лёгкая тень. Но видно.

Сто восемнадцать часов превратились в сто десять. Я умылся холодной водой, потёр щёки, посмотрел ещё раз. Лучше не стало.

Чайник я не стал ставить. Натянул джинсы, свитер, накинул куртку. В кармане лежала связка ключей от подъезда и от моей двери.

Спустился на второй этаж. Постучал в дверь сто третьей два раза, негромко. За дверью сразу же зацокали когти по полу, потом раздался короткий низкий бас. Барон. Я уже по интонации различал — это «свои».

Тамара Ильинична открыла. В халате, в очках, с книжкой в руке. Лицо у неё было свежее, человек явно встал давно. У старых медиков своя биология.

— Геночка, доброе утро.

Она посмотрела на меня поверх очков, как смотрят на больного в приёмном покое. Я нацепил улыбку, понял, что улыбка вышла так себе, и отказался от неё.

— Доброе, Тамара Ильинична. Я Барона погулять.

— Бери, бери. Гена. — Она шагнула чуть вперёд, в коридор. — Ты что-то осунулся сегодня. У тебя всё нормально?

Я секунду помолчал. Соврать сходу — вызвать ещё больше вопросов. Старая женщина, медик с огромным стажем, мать, бабушка — таких людей лучше не пытаться обмануть с порога. Не потому что они видят, а потому что они помнят все варианты вранья наизусть.

— Да работы много, Тамара Ильинична. Сезонная переобувка, машины косяком идут, плюс по бумагам разное. Ночью плохо сплю.

— По бумагам.

— Ага, по бумагам.

Она ещё раз глянула на меня, потом коротко кивнула.

— Барон, иди давай. И ты, Гена, иди. Только вернёшься — зайди, я тебе оладий пожарю.

— Спасибо. Зайду.

Барон уже стоял у двери, виляя всем своим золотистым задом. В намордник его никогда не одевали — пёс был размером с небольшого телёнка, но характером тянул на школьную учительницу младших классов. Я пристегнул поводок к мягкому ошейнику.

Мы вышли в подъезд, спустились. На улице был тот самый ватный воскресный воздух, в котором всегда чего-то не хватает — вроде шума машин, людских голосов, обычной городской возни. Дворники ещё не вышли. У помойки сидел один взъерошенный кот, посмотрел на Барона с холодным презрением и нырнул за контейнер.

Я повёл Барона по обычному маршруту — вокруг дома, через сквер, мимо детской площадки, к гаражам и обратно.

И тут у меня случилось то, чего я так ждал.

Интерфейс выключился.

Не приглушился, не ослабел, не сместился на задний фон. Выключился. Барон шёл рядом со мной, дышал ровным паровозом, временами оборачивался проверить, иду ли я, и фонил такой плотной собачьей радостью преданности, что весь человеческий шум вокруг просто исчез. Никаких аур у редких прохожих, никаких вкусов на языке, никаких тегов. Тишина. Настоящая, чистая и без примесей.

Я шёл и впервые за сутки не думал о фотографии. Минут пять думал только о том, что Барон опять остановился у того же столба, что и прошлый раз, и опять задумчиво его обнюхивает, как будто за это время там могли появиться новые принципиальные данные.

— Ну? — спросил я у него вслух. — Есть что новое?

Барон коротко глянул на меня, фыркнул и поднял лапу.

— Понял. Заполняем форму обратной связи.

Минут двадцать мы так гуляли. Я ничего не говорил, Барон ничего не отвечал. Один раз он попытался подружиться с маленькой испуганной таксой на поводке у пожилого мужчины в спортивных штанах. Такса спряталась хозяину за ботинок. Барон обиделся секунды на три, потом забыл.

К подъезду мы вернулись минут через двадцать пять. У меня в голове стояла редкая ясность. Не «я знаю, что делать», а просто — ясность. Как чисто протёртое стекло.

В кармане куртки завибрировал телефон.

Я достал, посмотрел. Лера.

— Алло.

— Гена. Так мы едем?

Голос у неё был утренний, мягкий. Без претензии, без проверки. Просто вопрос.

— Едем. Через час, чуть больше буду у тебя.

— А ты не забыл?

— Нет конечно, гуляю с Бароном и выезжаю. — Но на самом деле я действительно забыл. Банально в свете последних событий вылетело. Но именно сейчас эта поездка будет как нельзя кстати.

— Барон — это собака соседская?

— Барон — это совесть в собачьем теле.

Она засмеялась.

— Жду через час, чуть больше.

— Ага.

Я убрал телефон. Барон смотрел на меня снизу, чуть склонив голову набок. Я почесал его за ухом.

— Видишь, друг. Жизнь продолжается.

Поднялись на второй этаж. Тамара Ильинична открыла, увидела меня, кивнула:

— Заходи, я тебе быстро.

— Тамара Ильинична, я не успею. Меня ждут.

— Кто ждёт?

— Девушка.

Она замерла на секунду с полотенцем в руке. Потом коротко улыбнулась — той самой улыбкой пожилой женщины, которая в одно мгновение прощает мужчине всё, что у него болит, при одном слове «девушка».

— А. Ну тогда иди. Это ж не с Маринкой своей бывшей?

— Тамара Ильинична, упаси Господь!

— Ну и хорошо. А то встретила ее позавчера в магазине, про тебя расспрашивала.

Я лишь махнул рукой.

— На вот пару оладушек возьми, в дорогу.

Она сунула мне в руку тёплые кружочки, завёрнутые в бумажную салфетку. Барон обиженно стоял рядом, потому что оладий ему не давали. Я съел оладушки прямо в подъезде, по пути к своей квартире. Вкусно.

Через двадцать минут я уже сидел за рулём «Кии», выезжал на М2 и слушал, как на радиостанции рассказывают про какое-то очередное огородное решение. Гена внутри спал. Макс внутри тоже отдыхал.

* * *

Музей-усадьба оказался километрах в сорока от Подольска, в стороне от трассы, на повороте у деревни с длинным названием, которое я тут же забыл. Дорога к нему шла через смешанный лес, асфальт был раздолбан, но не критично.

Лера сидела рядом, в светлых джинсах, в коротком пальто бежевого цвета, с волосами собранными в свободный хвост. Без серёжек, без украшений, только тонкое колечко на правой руке.

Касса находилась в маленьком деревянном домике у ворот. За окошком сидела женщина лет шестидесяти, в шерстяной кофте, читала книжку. Подняла голову — посмотрела на нас как на инопланетян.

— Вы по записи?

— Нет, — сказал я. — А надо?

— Не надо. Просто у нас сегодня тихо. Да и вчера тоже, по правде говоря. Вы первые.

Я посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Усадьба открылась в десять.

— А вторые когда?

Женщина пожала плечами.

— Наверное вы первыми и останетесь. Два билета?

— Два.

— С экскурсоводом или сами?

Я посмотрел на Леру. Она посмотрела на меня. Лера сделала большие глаза и одними губами сказала «без». Я улыбнулся.

— Сами походим.

— Триста рублей с человека. Шестьсот.

Я вытащил тысячу. Женщина выдала сдачу аккуратными бумажками, два билета, маленькую бумажную карту парка с цифрами и кружочками. Объяснила, что красным отмечен главный дом, синим — флигель, зелёным — оранжерея, а вот этот значок — пруд.

— Только на пруд не лезьте, вода холодная и грязная.

— Не полезем, — пообещал я.

Мы вышли из домика, и я выдохнул.

Усадьба стояла на пологом холме. Старый главный дом, жёлтые стены, белые колонны, обрезанные кусты сирени по периметру. Прямо за домом — длинная липовая аллея, голые ветки сплетались наверху в плотную сетку. Влево уходила тропинка к оранжерее, вправо — к флигелю и пруду. Вокруг — никого. Ни одного человека. Только где-то далеко за деревьями каркала ворона.

Лера взяла меня за руку. Не выясняя, не спрашивая. Просто переплела пальцы, как будто мы тут гуляли уже лет десять.

— Пошли в дом зайдем, — сказала она.

Интерфейс мягко прошёлся по её ауре. Янтарь. Густой, переливающийся, с тонкой светло-голубой нитью любопытства по краю. Никакой тревоги, никакого напряжения от Москвы и переговоров.

Главный дом нас встретил скрипом половиц и запахом старого дерева. Смотрительница — другая женщина, помоложе кассирши — кивнула нам, не вставая с табуретки, и ткнула пальцем в направлении первой комнаты. На этом её участие в нашей экскурсии закончилось.

Мы ходили по комнатам сами. Лера зачитывала вслух таблички, я слушал. В одной комнате стояло фортепиано с открытой крышкой. Желтоватые клавиши, потёртая педаль.

— Умеешь?

— Не, не умею, — ответил я.

— Ну на гитаре же умеешь.

— Гитара — это шесть струн. Тут штук сто и клавиши.

— Восемьдесят восемь, — спокойно поправила она.

— Тем более.

— Ну хоть одну ноту.

Я подошёл к фортепиано. Огляделся. Смотрительницы в зале не было. Аккуратно нажал указательным пальцем на крайнюю белую клавишу. Звук получился — длинный, гудящий, с такой громкостью, что я сам вздрогнул.

— Так, — сказал я. — Хватит концерта.

Лера зажала рот ладонью, чтобы не засмеяться громко.

— Шопен, — прошептала она. — Однозначно Шопен.

— Лер, ещё одно слово, и я тебе сыграю «Чижика-пыжика».

— Не умеешь.

— Это меня и спасает.

Мы вышли из комнаты быстрым шагом, потому что в соседней половице уже скрипели тяжёлые шаги смотрительницы.

Во флигеле была выставка про быт прислуги. Маленькая комнатушка с дощатым столом, чугунный утюг, корыто, прялка. Я остановился у прялки. Лера остановилась у утюга.

— Слушай, — сказала она. — А мы с тобой кто бы тут были? В девятнадцатом веке.

— В смысле?

— Ну. Если бы мы родились крестьянами.

Я задумался.

— Я бы коня подковывал.

— А я бы пряла.

— Хорошо бы пряла?

— Идеально бы пряла.

— Не сомневаюсь.

— А ты?

— А я бы подковывал хорошо. Но дорого.

Она засмеялась, прижалась ко мне боком.

— Деловой подход.

— В любую эпоху нужно быть деловым, — засмеялся я.

В оранжерее было тепло, влажно, пахло мокрой землёй и чем-то цветочным, не назойливо, спокойно. По стеклянной крыше ползли капли — снаружи в какой-то момент начался редкий мелкий дождь. Внутри стояли пальмы в кадках, какие-то незнакомые мне кусты с плотными зелёными листьями и табличками на латыни.

Тут уже не было никого вообще. Даже смотрительницы. Только мы и пальмы.

Лера остановилась посреди прохода между двумя кадками, повернулась ко мне.

— Иди сюда.

Я подошёл. Она обняла меня за шею, я её — за талию. Поцеловались. Долго. Без спешки, без той игры, что была у камина, — просто спокойно. Где-то наверху по стеклу шуршал дождь, в углу что-то капало в железное ведро.

Когда мы оторвались друг от друга, Лера прижалась лбом к моему плечу.

— Ген.

— М-м-м?

— Я говорила тебе, что ты странный?

— Ага…

— А что очень странный?

— Тоже говорила.

— Но мне это нравится.

— Надеюсь.

Она тихо засмеялась мне в плечо.

— Самодовольный.

— Не. Объективный.

Дождь усилился. По крыше оранжереи пошёл ровный шум. Где-то у пруда раз каркнула ворона, потом ещё раз. Я держал Леру в объятьях, чувствовал тонкую ткань её пальто под пальцами, и где-то внутри у меня что-то расслаблялось, отпускало — может быть, впервые за двое суток.

Несколько часов прошли так, как будто их вообще не было. Мы посмотрели всё — главный дом, флигель, оранжерею, парк с прудом, в который, как и обещали, не полезли. У пруда стояла одинокая скамейка, мы сели на неё под мелким дождём, минут пять помолчали, потом Лера сказала: «Я замёрзла», и мы пошли обратно.

* * *

Когда мы выехали на основную трассу, у меня в кармане завибрировал телефон. Я попросил Леру вытащить.

— Написано Толян, — сказала она, посмотрев на экран. — Принять?

— Прими.

Она нажала громкую связь.

— Дмитрич.

— Толя. На громкой. Со мной едет Валерия.

— Здравствуйте, Валерия.

— Здравствуйте, Анатолий.

Лера произнесла это с такой подчёркнутой вежливостью, как будто сидела на совещании. Я хмыкнул.

— Толя, докладывай.

— Дмитрич, я сегодня старался много заказов не брать. Воскресенье всё-таки, отдыхать тоже надо иногда. Дима с Мишей переобувают, у них четыре машины с утра — два «Логана», одна «Лада-Гранта» и один «Соляр». Серёга сейчас за старшего, я ему передал. Завтра как обычно, в восемь.

— Ну и хорошо.

— Дмитрич.

— М?

— Ты как сам? Все хорошо?

Я бросил на Леру быстрый взгляд. Она смотрела в окно, делала вид, что не слушает. Янтарь у неё чуть качнулся.

— Да, хорошо всё.

— Понял.

Мы попрощались. Лера убрала телефон в подстаканник.

— Хороший у тебя работник.

— Ага, очень.

— Это же хорошо.

— Не то слово.

* * *

К её дому мы подъехали в начале седьмого. Дождь к тому времени закончился, асфальт у ворот блестел чёрным. Камеры опять отработали номер, ворота уехали в сторону.

— Останешься? — спросила она прямо.

— Останусь.

Лера улыбнулась.

— Хорошо. Я что-нибудь быстрое приготовлю.

Ужин она сделала простой. Паста с курицей и грибами, салат из листьев и помидоров, бокал вина для себя, тот же клюквенный морс для меня — она запомнила. Я разделал курицу ножом, она крутила макароны вилкой, мы ели и говорили о всякой ерунде — про усадьбу, про её детство в маленькой квартире на окраине Воронежа, где у неё была собака по кличке Тузик.

— Тузик. Серьёзное имя.

— Очень. Он считал себя овчаркой.

— А кем был?

— Дворняжкой среднего размера с висячим ухом.

— Ну, овчарка по самооценке — тоже овчарка.

— Это про кого?

— Это наверное про всех нас.

Она засмеялась, чокнулась со мной своим бокалом и моим стаканом.

Где-то в середине ужина — когда я уже отодвинул тарелку и допивал морс — у меня в голове внезапно встала на место одна простая мысль. Так бывает: целый день ходишь, всё нормально, и вдруг между двумя глотками — щелчок.

Флешка.

Я держал стакан в руке и смотрел сквозь него на тёмное окно гостиной. Лера что-то рассказывала про коллекцию у себя в магазине, я её слышал и одновременно не слышал. Внутри у меня заработал аналитик. Не суетливо, а ровно, как ровно работает хорошо налаженный движок.

Флешка лежала у меня дома. Она работала на меня одним фактом своего существования — как страховка, как козырь, как «если что». Но в последние сутки я понял очевидную вещь.

Страховка не сработает, если она так и будет лежать в тайнике.

Отдавать Каспаряну — нельзя. После передачи флешки свидетелей не оставляют.

Хранить дальше как страховку — слабо. Письма из «Катманду» дойдут во вторник-среду. Это моя первая линия. Хорошая, выверенная, она будет тормозить Артура месяцами. Но Иван прислал фото калитки именно потому, что Артур уже подгорает, а подгоревший Артур делает быстрые движения.

Флешка должна работать параллельно. Не вместо писем, а вместе с ними. Одна линия — юридическая, медленная, на бумаге. Вторая — силовая, через тех, кому Артур сам по себе интересен.

Использовать. Единственно верный вариант и, пожалуй, пришло его время.

Но в лоб — самоубийство. Я один против холдинга. У холдинга — лоббисты, юристы, связи в верхах, в нескольких министерствах. Я могу сколько угодно махать флешкой перед камерой — меня сначала засмеют, потом задавят, потом найдут на даче с верёвкой и предсмертной запиской.

Нужен третий. Институт, у которого есть свой интерес посадить Каспаряна. И — что важно — институт не продажный.

Я начал перебирать в голове, медленно, не торопясь.

ФСБ. Свой угол атаки — Каспарян давно проходит мимо них, потому что у него есть прикрытие на уровне политическом. Но прикрытие — оно у одного управления, а другое управление может быть конкурирующим. У ФСБ внутренние трения, на этом можно играть. Минус — туда без подвязки не зайдёшь, там не любят случайных людей с улицы.

Следственный комитет. Любит громкие дела, особенно по экономическим статьям, любит, когда есть документы. Минус — Каспарян с СК договариваться уже наверняка пробовал. И, возможно, договорился.

Генпрокуратура. Любит надзирать и любит, когда против кого-то уже идёт дело — но сама дел не возбуждает, не их функция в чистом виде. Скорее точка усиления, чем точка входа.

Налоговая и финмониторинг. Их любимое — серые схемы, офшоры, обналички. У меня на флешке этого вагон. Но они работают медленно и тихо, для быстрого удара не годятся.

Центробанк. Главная мишень — Ланской, президент банка из контура Артура. У ЦБ к Ланскому, вероятно, уже есть свои претензии — банкиры всегда у кого-то под колпаком. Если подвести материал ЦБ — отзыв лицензии у банка Ланского может произойти за несколько недель. А отзыв лицензии у банка, через который Артур обналичивает деньги, — это удар на уровне инфаркта.

Я отметил мысленно две точки: ФСБ — конкурирующее управление, и ЦБ — через банк Ланского.

Зайти туда напрямую с улицы — невозможно. Один таксист с флешкой в лучшем случае пойдёт в архив. Нужен посредник. Кто-то, кто знает кого-то, кто знает того, кому это надо.

И вот тут у меня случилась странная штука.

Я сидел напротив Леры, держал в руке стакан с морсом, она что-то говорила про коллекцию весна-лето, я кивал — а у меня в голове в эту секунду совершенно отчётливо встал на место Серёга Панкратов.

Не потому что у меня были основания. У меня их не было. Просто внутреннее, без объяснений: Серёга знает выход на нужного человека.

Серёга работал в ЦОДД. Серёга пятнадцать лет в системе государственной — пусть и в дорожной её части. Серёга жил среди людей, у которых брат служит в одном ведомстве, кум в другом, сват в третьем. Бывших одноклассников у Серёги полгорода. И тех, кому он за все эти годы делал тихие услуги по камерам, у него тоже хватало.

Не он сам — но через него выход был. Я это знал так же ясно, как знал, что у меня в стакане клюква, а не вишня.

Лера остановилась на полуслове, посмотрела на меня внимательно.

— Гена. Ты тут?

Я улыбнулся — на этот раз честно.

— Прости. Минуту.

— Что такое?

— Идея пришла. По работе.

— Угу.

Она посмотрела на меня долго. Янтарь не сдвинулся. Внутри у меня кольнуло — она терпит мою закрытость, потому что я ей не безразличен. Но терпение это не бесконечное.

— Лер. Я не вру.

— Я и не говорю, что врёшь.

— Но не всё рассказываю.

— Я заметила.

— Я расскажу. Но не сегодня.

— Я подожду.

Она протянула руку через стол, накрыла мою ладонь. Просто положила сверху. Не сжала, не погладила.

— Я тебе доверяю, Гена. Может это и глупо, но доверяю.

— Не глупо.

— Самонадеянная.

— Так точнее.

Я достал телефон. Прямо за столом, при ней, не пряча.

— Можно?

— Звони.

Серёга Панкратов взял трубку на третьем гудке.

— Здорова, Ген.

— Серёга. Привет. Не отвлекаю?

— Не. Сижу с женой, кино смотрим про инопланетян. Они там что-то делят, я еще не въехал.

— Ничего, потом мне расскажешь.

— Слушаю.

Я секунду помолчал.

— Серёга. Завтра. «Берёзка». Час дня. Сможешь?

В трубке стало тихо. Серёга не из тех, кто бросается «да-да-конечно». Серёга умеет держать паузу — он же ЦОДД, у него на работе паузы как раз профессиональные.

— Ты меня на обед приглашаешь, что ли? — наконец хмыкнул он.

— Почти, — улыбнулся я.

— Что значит «почти»?

— Разговор есть. Важный.

Снова пауза. Уже другая, прицельная.

— Гена.

— Да?

— Я тебя много лет знаю.

— Знаешь.

— И ты в последние полгода говоришь со мной таким голосом, какого я раньше у тебя не слышал ни разу.

— Наверное.

— Что-то серьёзное?

— Серьёзное.

— По Дроздову?

— Нет. Крупнее.

В трубке снова молчание. Я слышал, как у него на фоне жена что-то спросила, он коротко махнул в трубку или жестом — там что-то шумнуло, потом всё стихло.

— Хорошо, — сказал он. — В час?

— Да, в час.

— Договорились.

— Спасибо.

Я посмотрел на Леру через стол. Она смотрела на меня. Янтарь стоял ровно.

Лера убрала руку с моей, встала, обошла стол, села мне на колени боком, обняла за шею. От неё пахло мёдом и ромашкой, я уже выучил.

— Гена, — сказала она тихо мне в висок. — Что бы это ни было — береги себя.

— Обещаю.

Мы ещё долго сидели так — она у меня на колене, я с рукой у неё на спине. Где-то на кухне у Леры тихо шумел увлажнитель воздуха, а в моём внутреннем кабинете, тихо, без салюта, аналитик перевернул на доске вторую фигуру. Письма из «Катманду» уже летели по адресам через Дели. Завтра в час дня в «Берёзке» начиналась вторая линия. Параллельная. И я ещё пока не знал, кто именно сидит в той точке, к которой Серёга Панкратов меня выведет.

Но что выведет — знал точно.