Глава 15

Проснулся я сам. Без будильника, без дяди-Колиной ночной программы за стенкой, без замёрзших пяток. Просто открыл глаза и понял, что выспался так, как, по-моему, не высыпался ни разу за всю прошлую жизнь — ни в пентхаусе, ни на вилле, ни в номере за тысячу евро в сутки с видом на океан.

Печь подо мной держала ровное тепло. Перина пахла солнцем и чем-то из самого донышка детства, которого у меня в этом теле и не было. Ходики тикали. В ногах тяжёлым тёплым комком лежал Маркиз и делал вид, что он тут хозяин всего, включая меня.

Я полежал минуту, прислушиваясь к себе. Голова была чистая. Пустая в хорошем смысле — без списка дел, без раскладов. До чего же это было непривычно.

Снизу слегка гремело. Бабушка уже хлопотала у плиты, и по дому плыл запах, от которого тело Гены проснулось окончательно и требовало еды немедленно.

— Бабуль, ты чего в такую рань.

— А кто рано встаёт, тому Бог подаёт. — Она обернулась, в руках половник. — Спускайся, родной. Блины стынут.

Я слез с печи, согнал с лица остатки сна, плеснул на него холодной воды из рукомойника. Маркиз спрыгнул следом, потянулся, зевнул во всю свою рыжую морду и пошёл к миске — проверять, не обворовали ли его за ночь.

Блины бабушка пекла тонкие, кружевные, с дырочками. Стопка на тарелке росла, она макала гусиное перо в плошку с растопленным маслом и смазывала каждый, и от этого они блестели. На столе уже стояли сметана, мёд, банка варенья.

Я сел, придвинул тарелку. Свернул первый блин, макнул в сметану.

— М-м. Бабуль. Вкуснотища-то какая!

— Ешь, ешь. Чего там мычать. — Но я видел, как ей приятно. Золото в ауре потеплело на полтона.

Я ел и хвалил, и это была чистая правда, без капли вежливости. В прошлой жизни мне готовили повара, которых переманивали из мишленовских ресторанов. Ни один из них не делал ничего, что встало бы рядом с этими блинами на старой чугунной сковородке. Я бы им всем объяснил, в чём дело, но они бы не поняли. Тут секрет был не в технике.

Только я свернул третий блин, как с улицы донеслось рычание мотора.

— Это мужики, бабуль. — Я глянул в окошко. — Рано. Молодцы.

— Так накормить их с дороги, — встрепенулась она. — Чаю хоть налить.

— Бабуль, они работать приехали, не чаёвничать. Покормишь в обед.

Я закинул в рот последний блин, хлебнул чаю и вышел во двор.

* * *

Тёмно-синяя «Газель» с прицепом стояла у калитки, и Денис уже откидывал борт. На прицепе, аккуратно проложенные между листами картоном, лежали пачки металлочерепицы — зелёные, в цвет основной крыши, как Жилин и обещал. Рядом доска для обрешётки, рулоны гидроизоляции, какие-то коробки с саморезами и доборными планками.

— Здорово, Геннадий. — Пётр Иванович пожал мне руку. — Не разбудили?

— Утро доброе! Нет, уже за столом сидел. Блины ел.

— О, это правильно. — Он одобрительно кивнул. — С блинов день начинать — день добрый будет.

Разгружали вчетвером. Я не лез в их работу. Знал своё место — принеси, подай, подержи, отойди не мешай. На правах руки, а не головы. Когда Пётр Иванович полез на крышу разбирать старый шифер, я подавал ему снизу гвоздодёр, потом принимал отбитые листы и складывал в сторонке, аккуратно, чтоб потом увезти. Он пару раз глянул на меня сверху, но ничего не сказал. Только кивнул сам себе. И этот его молчаливый кивок я прочитал без всякого интерфейса: хозяин, а не выпендривается, делает что говорят, под руку не лезет.

Интерфейс, кстати, дремал почти весь день. Трое мужиков работали слаженно, без склок, без скрытого раздражения, и фон от них шёл ровный, рабочий. Подсвечивать было нечего. Это меня устраивало — голова отдыхала.

К полудню старый шифер был снят весь, обрешётка над сенями ободрана до стропил, и Андрей с Денисом начали набивать новую доску. Стучали молотки, визжала Денисова ножовка, пахло свежим деревом.

И тут на крыльцо вышла бабушка.

— Мужики! Обедать!

В руках у неё был ухват, а на ухвате — здоровенный закопчённый чугунок, который она тащила из печи, маленькая, сухонькая, а упёртая. Я метнулся, перехватил.

— Бабуль, ну ты что, тяжело же.

— Неси на стол, помощник, — отмахнулась она, показывая на старый сколоченный стол на крыльце. — И хлеб порежь.

* * *

Обедали на улице. Бабушка вынесла большую буханку чёрного, пузатую, ноздреватую, и я нарезал её толстыми ломтями. Чугунок исходил паром. Щи. Густые, наваристые, томлёные в печи с самого утра, пока мы возились с крышей.

Жилины расселись на ступеньках, на принесённой из сеней лавке. Денис разложил ложки. Пётр Иванович дождался, пока бабушка нальёт всем, и сказал серьёзно, без балагурства:

— Спасибо, хозяйка. Уважили.

— Да на здоровье, кушайте. — Бабушка стояла в дверях, подперев щёку, наблюдая за нами.

Я зачерпнул, попробовал. И на секунду закрыл глаза.

Блин. Вот как так? Капуста, картошка, кусок мяса, морковка — простейший набор, который в любом ресторане я бы и в меню не глянул. А тут — то самое, ради чего, наверное, и стоит жить. Кислинка квашеной капусты, мягкая разварившаяся картошка, мясо, которое отходило от кости само и дух печного дымка во всём этом. Щи, которые томились в чугунке часами, а не варились двадцать минут на газу. Разница как между гитарой вживую и рингтоном.

— Хороши щи, — выдал Денис, утирая лоб. — Мама так не варит, ты извини, бать.

— А ты матери не говори, — хмыкнул Пётр Иванович. — Печь нужна. На плите такого не сделаешь.

Андрей молча протянул бабушке опустевшую миску. И я следом. И Денис. И сам Пётр Иванович, крякнув, потянулся за добавкой. Бабушка сияла — каждый съел по второй, и для неё это было высшей наградой, лучше любого «спасибо». Чугунок мы выскребли подчистую.

— Вот это я понимаю, — сказал Жилин, отваливаясь к перилам. — Поел — и жить хочется. Спасибо, мать. Полчасика посидим, и дальше полезем.

Я собирал миски, когда у калитки нарисовалась знакомая фигура в розовом.

Люда.

В руках банка с чем-то оранжевым, на лице — выражение глубокой случайности. Мол, шла себе мимо, по своим важным деревенским делам, и совершенно неожиданно для себя оказалась у этой конкретной калитки.

— Ой, а у вас тут гости, — пропела она, всплеснув свободной рукой. — А я мимо шла. Думаю, дай гляну, чего это у Зинаиды Павловны Газель стоит. А тут вон оно что — крышу делают!

Интерфейс лениво открыл глаз. У Люды по янтарю шла знакомая лимонная рябь — врала про «мимо шла», конечно, — а поверх всего колыхалась густая розовая пена. Интерес. Прицельный, охотничий. Она уже сканировала мужиков на крыльце быстрым взглядом.

— Это вам, абрикосовое, прошлогоднее, — сунула она мне банку. — Сама варила.

— Спасибо, Люд.

Розовая пена качнулась в сторону Жилиных. Прошлась по Петру Ивановичу — нет, женат, обручалка на пальце, мимо. По Денису — слишком молодой, конопатый пацан, тоже мимо. По Андрею — этот замкнутый, в себе, на контакт не идёт, глаз не поднял. И пена, не найдя добычи, развернулась обратно ко мне.

Ну вот. Опять двадцать пять.

— Гена, а ты надолго тут? — Она поправила волосы. — А то я думала…

— Люд. — Я поставил банку на перила. — Отойдём на минуту. Разговор есть.

Розовая пена удивлённо колыхнулась. Я отвёл её к забору, подальше от крыльца, где Жилины благодушно дотягивали свой получасовой отдых.

— Серьёзный разговор, — сказал я тихо. — Послушай внимательно. Без шуток.

— Ой, а чё такое-то? Ты прям весь серьезный такой. — Кокетство ещё держалось, но в ауре уже что-то дрогнуло.

— Люда, то, что я скажу — важно. Отнесись к этому серьезно.

— Да что случилось-то, Гена?

— Если к тебе кто-то будет подходить. Здесь, в Дубках, или в городе, неважно где. Чужие люди и будут спрашивать про меня или про бабушку — ты про нас ничего не говоришь. Ни одного слова. Ты нас не знаешь. И главное — сразу звонишь мне.

Люда хохотнула, но как-то неуверенно.

— Да ты что, Ген, шпионские игры какие. Что я тебе, разведчица?

Я не улыбнулся. Смотрел ей прямо в глаза, держал взгляд. И розовая пена погасла. Просто схлопнулась, как лопнувший пузырь. А по краю ауры пополз грязно-жёлтый цвет. Смятение. И ещё, в самом низу, тонкая нитка чего-то похожего на испуг.

И я понял. Ясно, как днём. К ней уже подходили. И она уже что-то говорила.

— Люд, — сказал я мягче. — Это правда важно. Я не пугаю. Просто будь внимательна. И если что — звони. В любое время.

— Ну… ладно, — пробормотала она. От прежней бойкости не осталось ничего. — Я пойду, Ген. Дела.

И ушла. Быстро, без обычного своего разворота на каблуках. А я остался стоять у забора с нехорошим осадком внутри.

Кто-то уже был здесь. И спрашивал.

* * *

Жилины доработали до семи. К вечеру половина крыши над сенями была закрыта новой металлочерепицей, зелёной, ровной, и она тускло отсвечивала в закатном солнце. Пётр Иванович спустился, отряхнул колени, оглядел сделанное.

— Завтра к обеду закончим, наверное. Ну или к вечеру точно. Водосток, конёк, доводка. — Он вытер лоб тыльной стороной ладони. — Утром, к восьми будем.

— Договорились. Спасибо, мужики.

Они погрузили инструмент, Денис на прощание попытался погладить Маркиза и был зашипён из принципа, и «Газель» укатила в синеющие сумерки.

Я остался с бабушкой.

Посуду после ужина я мыл сам, несмотря на её протесты.

— Геночка, ну негоже мужику у таза стоять. Дай я.

— Сиди, бабуль. Я быстро.

— Вот ить упрямый. — Но она села. В кресло-качалку у окна, накинула шаль. Маркиз тут же запрыгнул к ней на колени, утрамбовался и заурчал.

Я тёр тарелки и слушал, как она командует колонкой.

— Алиса. Погоду скажи.

— Завтра в Дубках облачно с прояснениями, плюс восемь градусов, — бодро отозвалась колонка.

— О, тепло-то как. — Бабушка покивала.

Я слушал краем уха и отмечал про себя: с Алисой она управлялась увереннее, чем с телевизионным пультом, который до сих пор берегла в полиэтилене. Пульт её пугал — кнопок много, нажмёшь не ту, всё пропадёт. А с колонкой просто разговаривала, как с живой. И «толковая девка» слушалась.

— Алиса хоть отвечает, — сказала бабушка, будто прочитав мои мысли. — А телевизор молчит и моргает.

* * *

Ужинали поздно. Варёная картошка с укропом, тушённое в печи мясо, солёный огурец из бочки. Чай с Людиным абрикосовым вареньем — оно, надо отдать должное, было неплохое, в меру сладкое, с тонкими дольками.

Бабушка ела мало, всё больше подкладывала мне. Потом отставила чашку, помолчала, глядя в тёмное окно, и спросила осторожно, будто пробуя ногой лёд:

— Геночка. А ты сейчас как — один живёшь?

Я отложил вилку.

— Один, бабуль. Но у меня есть женщина. Серьёзная. Хорошая.

— Это хорошо. — Она кивнула, и по лицу разошлась тёплая морщинистая улыбка. — Это правильно. Мужик без женщины — половина мужика, я всегда так говорила.

И замолчала.

Я смотрел на неё и видел интерфейсом, как в ровном золоте её ауры протянулась тонкая голубая нить. Тревога. Лёгкая, но настоящая. Она хотела спросить что-то ещё. Я чувствовал, как вопрос крутится у неё на языке, подбирается к губам — и не решается.

Я не стал подталкивать. Рано. Пусть сама, когда захочет. Если захочет.

Мы молчали. Долго. Минут пять, наверное. Тикали ходики. На колонке тихо бубнило радио — какая-то старая песня, я не вслушивался. Маркиз перебрался к печи и устроился там.

И в этой тишине меня вдруг догнала простая мысль. Гена Петров и Макс Викторов — два совершенно разных человека, из разных миров, с разными жизнями. А одна общая черта у них всё-таки была. Оба плохо умели вот так — сидеть с близким человеком в тишине и не дёргаться. У Гены не было близких, кроме сгоревшего друга Лёхи. У Макса близкие были, но Макс вечно куда-то спешил, что-то решал, кому-то звонил, и в тишине ему всегда было неуютно, тянуло заполнить её делом. А сейчас я сидел, молчал вместе с бабушкой — и это молчание не давило. Оно было тёплое.

— Ну, спать, — сказала наконец бабушка, и нить тревоги в её ауре растворилась, ушла обратно вглубь. — Завтра опять рано вставать.

— Полез я на печь, тогда.

— Лезь, родной.

Я забрался на печь, вытянулся. Перина приняла, обняла теплом. Маркиз через минуту примостился в ногах. Я достал телефон — сеть ловила уверенно.

Написал Лере: «Привет. Ты как?»

Ответ прилетел почти сразу: «Привет! Всё хорошо. У тебя как?»

Не спит, значит. Я подумал секунду и нажал вызов. Раз не спит — можно и голосом.

— Ты чего не спишь? — спросила она вместо «алло», и я услышал в голосе улыбку.

— Да вот, уже лежу. А ты чего?

— И я лежу. В кровати. — Пауза. — А ты где? На сеновале? — Это она съязвила, я по интонации понял.

— Не. — Я усмехнулся. — На сеновале пока холодно. Хотя заманчиво, не спорю. Я на печи. На перине.

— На печи? — Она тихо засмеялась. — Ух ты. По-настоящему? Как в сказке?

— По-настоящему. Тёплая, мягкая, пахнет солнцем. В ногах кот спит, рыжий, наглый. Внизу бабушка только улеглась.

— Я тоже так хочу, — сказала она, и в голосе было что-то такое тёплое, домашнее, что у меня внутри потеплело в ответ. — У меня тут подогрев пола, климат-контроль, всё умное. А ты на печи. И я тебе завидую, представляешь.

— А ты приезжай. Бабушка блинами накормит. Щами. У неё печь такая, что щи получаются — закачаешься.

— Серьёзно зовёшь?

— Серьёзно. Когда-нибудь. Сейчас тут крыша, мужики, грязь, стройка. А вот закончим — съездим.

Мы проговорили минут десять. Ни о чём и обо всём. Она рассказала, как её новая секретарша Маша сама попыталась поменять большую бутылку в кулер и уронила, та упала, лопнула и воду потом полчаса собирали. Я рассказал про щи, про то, как четыре мужика выскребли чугунок.

— Ладно, спи, — сказала наконец Лера. — Тебе завтра опять железо таскать.

— Ага. Подсобный рабочий из меня вышел отменный.

— Не сомневаюсь. Спокойной ночи, Гена.

— Спокойной, Лер.

Она помолчала секунду.

— Целую.

— И я.

Я положил телефон на печной приступок, сунул руку под тёплую перину и закрыл глаза. Внизу чем-то прошуршала бабушка, потом всё стихло. Ходики. Кот. Тепло.

Уснул я мгновенно. Без снов.

* * *

Жилины приехали в восемь. Минута в минуту, я как раз допивал чай. Пётр Иванович распределил работу коротко, по-командирски: Андрей с Денисом наверх, докрывать второй скат, сам он встал внизу у козел на резке листа, а я опять на подаче — таскал черепицу, доборные планки, держал, подавал саморезы.

Дело шло быстро. К обеду новая обрешётка стояла на всём скате, гидроизоляция была настелена внахлёст, и первая половина уже блестела зелёным металлом. Работали слаженно, без суеты. Денис наверху что-то напевал себе под нос, Андрей одёргивал его коротким «не части», Пётр Иванович внизу размеренно вёл специальными ножницами по металлу, и из-под лезвия летела мелкая блестящая стружка.

Бабушка время от времени выходила на крыльцо. Стояла, задрав голову, смотрела на крышу. Ничего не говорила. Но интерфейс показывал у неё ровный спокойный янтарь с тёплым золотым ободком по краю. Ей нравилось. Дом обновлялся, и это было хорошо.

На обед был грибной суп из сушенных грибов, чугунок опять выскребли — Пётр Иванович, утирая хлебом миску, аккуратно завёл разговор. По-мужицки, без зависти, просто из интереса.

— Слышь, Геннадий. А ты сам-то по какой части? Палыч говорил, сервис у тебя в Серпухове.

— Сервис. Автодиагностика, ремонт и вот, шиномонтаж теперь.

— Большой?

— Растёт. — Я не стал юлить, но и цифрами сыпать не собирался. — Команда четыре человека плюс пацан на подхвате. По записи работаем, чтоб люди в очереди не сидели. Камеры, оборудование нормальное завёл, сканеры.

— По записи — это правильно, — одобрил Жилин. — Мы вот тоже. Народ ценит, когда время его уважают. — Он помолчал, прожевал. — А оборудование, говоришь, серьёзное?

— Серьёзное. Чтоб клиенту не сказки рассказывать, а показывать по приборам, где у него что. Честно.

— Честно — это сейчас редкость. — Пётр Иванович отложил ложку, поглядел на меня внимательно. — Ты, Геннадий, мужик ровный. Я за два дня насмотрелся, как ты себя ведёшь. Не понтуешься, что хозяин, под руку не лезешь, работу уважаешь. Это видно сразу, такое не сыграешь. Мне нравится.

— Спасибо, Пётр Иванович.

— Да чего там. — Он крякнул, поднялся. — Ну, погнали. К вечеру закончим.

* * *

К четырём, когда второй скат был почти закрыт и оставался только конёк с водостоком, у калитки снова появилась Люда.

На этот раз с пирогами. Завёрнутыми в чистое полотенце, ещё тёплыми, с капустой.

— Это мальчикам, — объявила она, протягивая свёрток. — Работают, кушать надо.

Жилины пироги приняли с достоинством, поблагодарили, расселись на крыльце есть. Денис, когда Люда задержала на нём взгляд чуть дольше нужного, покраснел до конопушек и уткнулся в пирог. Я отметил, что розовой пены в Люде сегодня почти не было. Притухла. После вчерашнего разговора, видать.

Когда Жилины снова полезли наверх ставить конёк, Люда тихо подсела ко мне на ступеньку крыльца. Помолчала. Потом сказала, глядя в землю, не на меня:

— Гена. Я подумала. Про то, что ты вчера говорил.

Я не торопил. Смотрел на крышу, где Андрей с Денисом прихватывали саморезами коньковую планку. Ждал.

— Я на прошлой неделе к подруге ездила. — Голос у неё был непривычно ровный, без обычного щебета. — На автостанции. Там мужик подходил. Вежливый такой, в курточке, лет сорок. Не пьяный, не хам. Спрашивал про Зинаиду Павловну. Говорил, родственники её разыскивают, из Москвы, наследство какое-то или что. Я и сказала, что да, есть такая бабушка, в Дубках живёт, одна. Я ничего не хотела говорить, но он как-то так спрашивал, что-то говорил, что я потом все и рассказала.

Я держал лицо. Спокойно, без единого движения. Только внутри всё подобралось.

— Ещё про кого спрашивал? — спросил я ровно.

— Ну… — Люда замялась. — Ещё про внука. Я и сказала. Что внука давно не видела, но к ней Гена приезжает. Помогает, мол. И мне помогает, машину вон починил, теперь заводится с первого раза. — Она наконец подняла на меня глаза, испуганные. — А чё, нельзя было, да? Я ж не знала, Ген. Он вежливый был…

Интерфейс показывал у неё густой грязно-бурый стыд, по которому шли прожилки настоящего страха, и сквозь всё это — тонкая серебряная нить. Решимость рассказать. Несмотря на стыд, несмотря на страх. Пришла и рассказала.

И я понял, что недооценил Люду. Сильно недооценил. Я держал её за пустую деревенскую кокетку с банками варенья. А она вот пришла, переломила себя, призналась, что ляпнула лишнего чужому человеку — хотя могла бы и промолчать, и я бы никогда не узнал.

— Люд. — Я повернулся к ней. — Спасибо, что сказала. Правда. Это очень важно, что ты пришла и не смолчала.

— Так я ж напортачила… получается…

— Ты не знала. Теперь знаешь. — Я старался говорить мягко, но выделяя каждое слово. — Это серьёзные люди, Люд. И они нехорошие. Больше никаких разговоров с такими. Кто бы ни подошёл, как бы вежливо ни спрашивал — про бабушку, про меня, про кого угодно. Ты ничего не знаешь. И сразу мне звонишь. Хоть ночью.

Она кивнула. И впервые за всё время, что я её знал, на лице у неё не было ни капли кокетства. Просто испуганная женщина, которая поняла, что вляпалась во что-то большое.

— Хорошо, Гена. Я поняла. — Она встала, одёрнула ветровку. — Я пойду.

И ушла. Тихо.

По всей видимости, Иван перепроверял мою легенду. И в общем-то то, что сказала Люда, очень ровно ложилось на сказанное мною.

* * *

Жилины закончили к семи. Конёк встал, водосток смонтировали на одну сторону, чтоб с сеней не лило на голову выходящему. Новая металлочерепица блестела на закатном солнце ровным зелёным полотном, и старая крыша с новой теперь смотрелись единым целым — не подберёшь, где стык.

Бабушка вышла на крыльцо, задрала голову, посмотрела. И перекрестилась.

— Слава тебе господи. Красота-то какая. А то текло, я уж тазики подставляла.

— Теперь не потечёт, мать, — сказал Пётр Иванович. — Лет на тридцать забудьте.

Я помог мужикам собрать инструмент, убраться во дворе после ремонта, потом расплатился наличными, как договаривались. Отсчитал сумму Петру Ивановичу в широкую ладонь, он пересчитал спокойно, без жадности, кивнул. А сверху, сыновьям, я достал из машины две бутылки хорошего коньяка — припас в Серпухове, — и отдал Андрею с Денисом. И Людины пироги, что остались, сунул в кабину.

— Это лишнее, Геннадий, — нахмурился было Жилин.

— Не лишнее. По-человечески. Заработали.

— Ну, спасибо. — Он пожал мне руку. — Хороший ты мужик. Будет ещё работа — звони, не чужие теперь.

«Газель» рыкнула и покатилась по грунтовке в сгущающиеся сумерки. Я постоял, посмотрел вслед. Во дворе пахло свежим металлом, тёплой весенней землёй и тонким дымком из печной трубы.

— Пойдём, Геночка, — позвала бабушка с крыльца. — Я на стол собрала. Поешь по-человечески.

* * *

Ужинали при свете старой лампы под жёлтым абажуром. Картошка, мясо из печи, огурец, хлеб. Бабушка ела молча, и молчание это было какое-то другое, не такое как вчера. Гуще. Она что-то носила в себе весь вечер, я видел по ауре — янтарь беспокойно шёл волнами, то светлел, то притухал.

Потом отложила вилку. Посмотрела в стол. И сказала, не поднимая на меня глаз:

— Геночка. Я вот всё думаю.

Я отложил свою.

— О чём, бабуль?

Она помолчала. Подняла наконец глаза — выцветшие, голубые, и в них стояло что-то такое, от чего у меня внутри натянулось.

— Ты на Максимушку моего похож. — Голос у неё дрогнул. — Не лицом, нет. Лицо — Генино. А вот как сидишь. Как ложку держишь. Как смотришь, когда думаешь, — вот так, вбок, и бровь у тебя… Максимка точь-в-точь так. И слова. Карасей в сметане. Сериал тот. Цветы эти, гортензии. — Она сжала сухонькие руки в замок. — Я старая, Гена. Но я не выжила из ума. Я чую.

Вот оно.

Интерфейс показал мне, что внутри у неё не страх и не подозрение. Там была мольба. Она не допрашивала меня. Она просила. Просила разрешения не сходить с ума. Несколько месяцев, а то и больше, она складывала эти мелочи, эти проколы, и они не складывались ни во что нормальное, и она боялась, что у неё помутился рассудок. И вот решилась спросить. Чтобы либо я её разубедил, либо…

Я смотрел на неё и понимал, что вот сейчас, на этой кухне, под жёлтым абажуром, я приму, наверное, самое опасное решение за всё время в этом теле. Потому что я мог соврать. Опять что-нибудь про «Максимка рассказывал», про похожесть, про совпадения. И она бы сделала вид, что поверила, потому что хотела не сойти с ума. И продолжала бы мучиться.

А мог сказать правду. Безумную, невозможную правду, от которой любой нормальный человек либо вызвал бы санитаров, либо шарахнулся.

Но это была бабушка Зина. И врать ей дальше я не мог.

— Бабуль. — Я накрыл её сцепленные руки своей ладонью. — Я тебе кое-что расскажу. И понимаю, что это будет звучать… неправдоподобно. Как бред. Но я очень тебя прошу — выслушай до конца. И постарайся понять.

Она замерла. Потом медленно кивнула. И — я это видел — янтарь в её ауре не потемнел от страха, а наоборот, посветлел. До тёплого, ровного золота. Она была готова слушать. Чего бы я ни сказал.

Сухонькая ладонь повернулась под моей и сжала мне пальцы.

— Говори, родной. Я слушаю.

Я набрал воздуха.