Глава 14

К «Диагносту» я подъехал в начале одиннадцатого. Солнце уже разогнало утреннюю серость, на бетонной площадке перед боксами подсыхали лужи, и от них поднимался лёгкий парок. Возле бокса стоял Палыч, видно, что только подошел — с пакетом из пятерочки в руках и при моём появлении обернулся.

— О, Геннадий. Доброе утро.

— Доброе, Игорь Палыч.

И я вдруг ему обрадовался. Без причины, просто так. Сухонький дед в старой клетчатой рубахе, поверх — синяя жилетка, на носу очки в роговой оправе, перемотанные на дужке синей изолентой. Интерфейс мягко подсветил его ровным жёлто-золотистым теплом, без единой серой нотки. Он мне тоже радовался. И не только мне — он смотрел на свои боксы, на новую вывеску, на снующих внутри Диму с Мишей, и в нём светилось тихое удовлетворение человека, чьё хозяйство наконец-то приносит пользу, а не стоит в запустении.

— Палыч, у меня к тебе пара вопросов есть.

— Дак спрашивай, чего ж не спросить.

— Пойдем внутрь.

Мы зашли в бокс. Толян с Серегой увидев нас кивнули, каждый был занят своим делом. Мы с Палычем зашли в подсобку.

— Ты соседей по боксам знаешь? Которые тут вокруг.

— Конечно знаю. — Он усмехнулся, и сетка морщин разбежалась к вискам. — Мы ж тут все вместе кооператив открывали, лет тридцать назад. Гаражный. Я тогда ещё на «Металлисте» работал, ведущим инженером. Молодой был, шустрый. — Он махнул рукой. — А потом кто разъехался, кто помер, кооператив развалился. Каждый свой кусок земли приватизировал. Кто-то до сих пор в аренде сидит, не переоформил, ленится. Но людей знаю всех. Да ты сам глянь. — Он кивнул на ряд построек за моими боксами. — Дунь — и сложатся. Стоят, ржавеют. А в чём вопрос-то?

— А вот про те и спрашиваю. — Я кивнул подбородком. — Которые рядом с моими. Штуки четыре-пять.

Палыч прищурился, посмотрел на меня поверх очков.

— Про те, что на ладан дышат, говоришь? — Он хмыкнул сам себе. — Чую мысль у тебя какая-то важная, Гена… Пошли-ка чайку бахнем. Стоя такое не обсуждают.

— Ну пошли.

* * *

В подсобке я заварил два чая — ему покрепче, как он любит, себе послабее. Сахар Палыч сыпал от души, три ложки, и долго звякал ею о стенки эмалированной кружки. Я подождал, пока он сделает первый глоток.

— Так вот, Палыч. Думаю я расширяться.

— Это я уже понял. — Он поставил кружку на колено. — По глазам твоим понял ещё месяц назад. Шиномонтаж запустил, оборудование космическое завёз. Тесно тебе тут будет скоро.

— Будет. — Я кивнул. — Гараж твой я не трогаю, знаю, что продавать не хочешь, и не прошу. А вот соседние, если сгодятся… Мне их под себя забрать, переоформить по-человечески и сделать один большой ангар. На несколько въездов. Чтоб и ремонт, и диагностика, и шиномонтаж — всё под одной крышей, но в разных зонах.

Палыч слушал, кивал, дул на чай.

— А тебе, — продолжил я, — думаю долю выделить. Чтоб по-честному. Земля-то всё равно твоя рядом, и ты тут хозяин с тридцатилетним стажем. Или в штат оформить, платить как за аренду плюс сверху. Как сам захочешь. Порешаем же?

Он молчал с минуту. Смотрел в кружку, потом на меня. В ауре у него ходило что-то тёплое и неторопливое — он не торговался, он просто переваривал, что его дряхлое железное хозяйство кому-то всерьёз нужно.

— Порешаем, Гена. — Он наконец поднял глаза. — Ты мужик правильный. Вижу, что не кинешь. За месяцы эти насмотрелся, как ты дела ведёшь. — Он отхлебнул. — С теми гаражами я тебе помогу. Кто хозяева, к кому идти — всё расскажу. Половина и рада будет сбагрить, им эти развалины как чемодан без ручки.

— Вот и хорошо.

— А ещё какой вопрос был? Ты ж сказал — пара.

Я отставил кружку.

— Ты не знаешь, есть на примете мужики по крышам? Кровельщики.

— По каким крышам? — Палыч сдвинул брови. — Тут? У боксов?

— Да нет. Обычной. Дом перекрыть. Точнее, над сенями перестелить, подтекает.

Палыч задумался всерьёз. Снял очки, протёр их полой рубахи, снова надел.

— Знаешь, а есть. — Он покивал. — Только они тульские. Не знаю, поедут ли в Серпухов, далеко им. Тебе проще на «Авито» какое поискать, тут полно объявлений. Только смотри, отзывы у живых людей спрашивай. Позвони заказчикам прежним, расспроси, как сделали, не текёт ли потом. А лучше съезди да глянь работу вживую, на фотках любой дурак красиво нарисует.

Я поставил кружку на стол.

— Палыч, погоди. Так мне как раз под Тулой и надо.

Он удивлённо поднял голову.

— Под Тулой?

— Бабушка там живёт одна. Как раз километров двадцать от Тулы.

Палыч помолчал, переваривая, потом полез в нагрудный карман жилетки за телефоном. Кнопочный, старый, с поцарапанным экранчиком. Он долго тыкал в него корявым пальцем, листал контакты, шевелил губами.

— Вот. — Он повернул ко мне экран. — Жилин. Пётр Иванович. Звони, скажи, что от Палыча. Семья. Знаю их лет двадцать. Отец и два сына. — Он назидательно поднял палец. — Делают чисто. Хорошо делают, как для себя. Не халтурят, за копейкой не гонятся.

— А по деньгам как?

— По-божески. Газель своя, металл берут оптом, в Туле у них знакомый на базе сидит, без накруток отпускает. С тебя — материал по факту да работа по человекодням. Там сам с Иванычем перетрёшь, он мужик честный, лишнего не возьмёт.

Я переписал номер себе в телефон.

— Спасибо, Палыч.

— Да на здоровье. — Он допил чай, крякнул, поднялся. — Бабушке-то крышу починить — святое дело.

Я вышел из подсобки на воздух, набрал Жилина. Тот ответил на третьем гудке — голос густой, неспешный, с этой особой деревенской основательностью, когда человек сначала доделывает дело руками, а потом уже подносит трубку к уху.

— Алё.

— Пётр Иванович? Здравствуйте. Я от Игоря Палыча, по поводу крыши.

— А, от Палыча. — Голос потеплел. — Здравствуй. Чего у тебя?

Я объяснил. Дом в Дубках под Тулой, перекрыть над сенями. Площадь примерно тридцать квадратов. Старый шифер, обрешётка, судя по всему, уже подгнила. Хочу капитально, на совесть.

— Так, может, всю крышу перекрыть? — сразу спросил Жилин. — Если обрешётка труха, то она ж по всему скату труха.

— Нет, основную крышу недавно перекрывали, она новая, зелёная. А вот над сенями, видать, руки тогда не дошли. Там только подлатано.

— А, ну тогда понятно. — Он замолчал на секунду, я слышал, как он что-то прикидывает. — Тебе профлист или металлочерепицу? Цвет какой? Водосток нужен? Обрешётку с стропилами смотреть будем, может, и их менять. И как туда подъехать, Газель пройдёт?

Я честно сказал, что в шифере и стропилах не специалист от слова совсем. По машинам — пожалуйста, а тут — решайте по факту, на месте. Бюджет в разумных пределах, но на материалах не экономить. Подъезд нормальный, грунтовка, по сухому Газель пройдёт спокойно.

— Грамотно рассуждаешь, — одобрил Жилин. — Не лезешь, куда не смыслишь. Уважаю. Значит так. Мы сегодня к вечеру подъедем, глянем, замерим, смету тебе на месте набросаем, ты тоже подъезжай, покажешь что там и как. Если по деньгам сойдёмся — завтра с утра привезём металл и начнём. Дня за два управимся, крыша-то небольшая.

— Отлично.Тогда вечером буду там, встречу вас.

— Ну и добро. Адрес скинь эсэмэской. Дубки, говоришь? — Он чему-то усмехнулся в трубку. — Знаю те края.

И отключился. Я постоял, посмотрел на телефон. Машина закрутилась без раскачки, как хорошо смазанный механизм. Скинул ему адрес, потом открыл переписку с бабушкой и набрал большим пальцем: «Бабуль, приеду вечером с мужиками. Крышу над сенями посмотрим, а завтра менять будем. Не пугайся, всё хорошо».

Ответ пришёл голосовым через пару минут. Я поднёс телефон к уху, и оттуда полился её надтреснутый, родной голос:

— Вот ить, лишь бы потратиться тебе. И так уж всего навёз, девать некуда. Ну приезжай, конечно, Геночка. Буду ждать.

Я улыбнулся.

* * *

Мужиков я собрал в боксе у подъёмника. Толян как раз выкатывался из-под чьего-то «Хюндая», Серёга подавал ему ключ, Дима протирая руки зашел из своего бокса.

— Так, бригада. Слушаем сюда. У меня командировка на пару дней. Может, на три.

Толян выпрямился, потянулся, хрустнул спиной.

— Куда на этот раз, шеф?

— В Дубки. Крышу над сенями перекрывать буду, мужиков из Тулы нанял.

Толян хмыкнул, переглянулся с Серёгой, и я уже понял, что сейчас прилетит.

— В Дубки, значит. — Он растянул губы в широкой ухмылке. — Серёг, слыхал? Шеф в Дубки едет.

Серёга мгновенно покраснел, опустил голову, сделал вид, что страшно занят ветошью.

— Толян, ну хорош, — пробормотал он.

— А чё хорош? Я ничё. — Толян развёл руками с самым невинным видом. — Я только говорю, шеф, ты там это… у Люды-то варенья малинового для Серёженьки прихвати. А то парень сохнет, по ночам не спит. Банку, две. Сколько унесёшь.

Дима фыркнул в станок. Уже наслышан про Люду. Серёга стал цвета спелого помидора и пробурчал что-то про то, что он эту малину видеть больше не может.

— Учту, — серьёзно кивнул я. — Если Люда нарисуется — всё варенье твоё, Серёг. Лично доставлю.

— Да ну вас, — буркнул он, и все заржали.

Я дал расклад. Толян за главного, держит общую загрузку. Серёга на подхвате. Дима тащит шиномонтаж, сезон, переобувка валит валом. Миша по будням после школы — метёт, подаёт, учится потихоньку.

— Связь будет, — сказал я. — Но реже. Там сеть ловит через раз. Если что-то серьёзное — звоните, отвечу или перезвоню.

— Да разберёмся, шеф, — махнул Толян. — Не первый раз. Езжай спокойно, Лю… бабушке привет.

Я уже выходил, и по дороге написал Лере. «Уеду к бабушке на два-три дня. Крышу будем перекрывать. Связь будет, но реже».

Ответ прилетел быстро, она, видимо, сидела в телефоне между переговорами. «К той самой бабушке? Передавай ей привет. И береги себя. И её».

«Да, к той. Передам. Ты тоже себя береги».

«Целую».

Я убрал телефон в карман, сел в «Киа», завёл мотор. Заскочил на выезде в Ленту, прикупил бабушке продуктов, потом подумал было взять попутчика до Тулы, чтоб не гнать порожняком, открыл агрегатор — но заказов в нужную сторону не было. Ни одного. Ну и ладно. Поеду один. Иногда час тишины в дороге дороже трёх тысяч с заказа.

* * *

Дорога легла под колёса ровно. Я выехал из Серпухова, проскочил ДПСников, стоявших на выезде, и город остался позади. Пошли поля, ещё голые и бурые. Небо слегка затягивало, но без дождя — так, ровная серая пелена, спокойная.

Я не включал ни джаз, ни радио. Просто катил под шум резины, и голова прокручивала день. Палыч и покосившиеся гаражи, которые вдруг превратились в план на расширение. Жилин с густым голосом. Бабушка, которая ждет. И где-то в этом всём — Лерино «целую», лёгкое, как пёрышко.

Интерфейс молчал. В пустой машине, на пустой дороге, ему нечего было ловить, он дремал, давая голове отдых. Я ехал, и тело Гены, привыкшее к этой баранке за годы таксования, вело машину само, без моего участия, а я думал.

В той жизни у меня была недвижимость на четырёх континентах. Пентхаус, который я толком не успел обжить. Вилла на Сардинии, куда заглянул дважды. А теперь я еду перекрывать тридцать квадратов крыши над бабушкиными сенями, и это почему-то важнее любой виллы.

К Дубкам я подъехал ближе к шести вечера. Свернул с асфальта на грунтовку, машину чуть качнуло на колдобинах, я сбросил до сорока. Проехал мимо колонки, мимо дома Корниловых с горящим окном, и притормозил у знакомой калитки с подвязанной мной же когда-то рябиной.

Маркиз сидел на столбике. Рыжий, толстый, важный, как директор сельпо. Едва я вылез из машины и хлопнул дверью, кот спрыгнул, прошествовал ко мне через подсыхающую лужу, обнюхал и без всяких предисловий уселся прямо на мой ботинок. Прижался тёплым боком к щиколотке и заурчал.

— Ну здравствуй, хозяин территории, — сказал я ему. — Скучал, что ли?

Маркиз только сильнее заурчал и потёрся ухом о штанину.

Дверь дома скрипнула, на крыльцо вышла бабушка. В наброшенной на плечи серой пуховой шали, маленькая, сухонькая, в неизменном платочке. Прищурилась на меня против солнца.

— Приехал, родной. — Она засеменила вниз по ступенькам. — А я тебя только к ночи ждала.

Я шагнул навстречу, обнял её. Она была тёплая и маленькая, пахла печным дымом и какими-то сухими травами. Интерфейс мягко погладил меня изнутри — её аура светилась ровным золотом, и золота этого, я отметил, стало заметно больше, чем несколько месяцев назад. Гуще и теплее. Тонометр, гортензии, Алиса, мои наезды — всё это сложилось во что-то хорошее. Внутри у неё стало спокойнее. И от этого спокойнее стало и мне.

— Похудел ты, Геночка. — Она отстранилась, оглядела меня снизу вверх, цепко, как только бабушки умеют. — И бледный какой. Не ешь там ничего в своём Серпухове, поди. Всё на бегу.

— Ем, бабуль. Сегодня вон омлет с беконом жарил. Объедение.

— Омлет. — Она поджала губы. — Разве это еда мужику. Пойдём в дом, котлетки готовы почти.

* * *

Я успел занести из машины пакеты — продукты, гостинцы, новую упаковку «Микардиса», — и разложить всё по местам, когда с улицы донеслось рычание мотора. Я выглянул в окошко сеней. К дому, осторожно переваливаясь на колдобинах, подъехала старая тёмно-синяя «Газель» с прицепом. Фары полоснули по забору.

— Это мужики, бабуль. По крыше. Я выйду.

Из кабины выбрался сам Пётр Иванович — широкий, плотный, в брезентовой куртке, с круглым обветренным лицом и седоватой щетиной. Следом, с пассажирской стороны, вылез высокий парень, с длинными руками — этот кивнул мне коротко и отвернулся осматривать дом. А из-за кузова выскочил третий, помладше, рыжий, конопатый, и сразу заулыбался во весь рот.

— Геннадий? — Пётр Иванович протянул широкую ладонь, жёсткую, как наждак. — Жилин. Это Андрей, старшой. — Высокий снова кивнул. — А это Денис, младший. Балабол, но руки золотые.

— Очень приятно. — Я пожал руки всем троим.

Интерфейс пробежался по ним и выдал спокойную, ровную картину. У отца — плотный устойчивый коричнево-золотой фон, как у дуба, основательный. У Андрея — приглушённый ровный, человек в себе. У Дениса — лёгкий, играющий, с золотистыми искрами. Никакой лжи, никакого желания меня обуть. Мастеровые люди, пришедшие делать работу.

— Ну, показывай свои сени, — сказал Жилин. — Пока совсем не стемнело, гляну хоть вчерне.

Денис вытащил из кабины фонарь, мощный, аккумуляторный, и приставную лестницу. Пётр Иванович, кряхтя, но ловко полез наверх. Я придерживал лестницу снизу. Андрей с фонарём подсвечивал. Жилин потоптался по скату над сенями, постучал кулаком по шиферу, поддел ломиком край, цокнул языком.

— Шифер-то ещё постоял бы пару лет, не гнилой. — Голос сверху звучал глухо. — А вот обрешётка под ним — труха. Вон, гляди. — Он отковырнул кусок, посыпалась тёмная труха. — Сгнила к чёртовой матери. И стропилину одну менять надо, повело её, видишь, как горбом пошла? Вода годами текла, она и поплыла.

— Менять так менять, — сказал я. — Делайте как надо.

Жилин спустился, отряхнул колени.

— Значит, так. — Он достал из кармана огрызок карандаша, оторвал кусок картона от какой-то коробки в кузове, пристроил по диагонали на капот «Газели». Денис подсветил фонарём. — Снимаем шифер. Обрешётку под сенями всю долой, новую кладём. Стропилину одну меняем, остальные обработаем, они живые. Гидроизоляцию под низ. Сверху — металлочерепицу, в цвет основной крыше подберём, зелёную. Конёк новый. И водосток на одну сторону, чтоб с сеней тебе на голову не лило, когда выходишь.

Карандаш бегал по картону, выписывая цифры. Я смотрел через плечо. Считал он быстро, без накруток, видно было сразу — металл по реальной цене, работа по дням, ничего лишнего не приписано.

Сумма вышла разумная. Честная сумма. Я бы и за дороже не моргнул, но цеплять человека, когда он считает по совести, — последнее дело.

— Годится, — сказал я. — Без торга. Когда начнёте?

— Завтра с утра. — Жилин убрал карандаш. — Сейчас в Тулу, я уж знакомому звякнул, он базу откроет, металл и доску загрузим вечером. К восьми будем тут с материалом. За день основное сделаем, на второй — водосток, конёк, доводка. К обеду послезавтра уедем, и забудешь, что текло.

Он уже на ходу набирал кому-то — видимо, тому самому знакомому с базы, — договаривался про металл, про доску, про то, чтоб «зелёнку под старую крышу подобрали, как в прошлый раз у Михалыча». Деловой, спокойный.

Они погрузили лестницу обратно, Денис на прощание потрепал Маркиза, который тут же на него зашипел из принципа, и «Газель», рыкнув, покатилась в сгущающуюся темноту.

Я постоял, посмотрел им вслед. Хорошие мужики. Палыч плохих бы не посоветовал.

* * *

В доме было тепло, печь дышала ровным жаром, на сковороде доходили котлеты. Бабушка хлопотала у плиты, гремела ухватом, отмахивалась от моих попыток помочь.

— Сиди уж, помощник. Намотался за день, я по тебе вижу.

Котлеты с печеной картошкой были — объедение. Хрустящие, золотистые, прожаренные так, что пальчики оближешь. Я просто ел и хвалил.

— Вкусно, бабуль. Очень.

— Ешь, ешь. — Она подкладывала мне ещё. — Худой стал. На тебя глядеть больно.

Мы пили чай с её пирожками, с малиновым вареньем — не Людиным, своим, бабушкиным, из погреба. Она рассказывала деревенские новости. Что у Вали-соседки совсем разыгрался артрит, к перемене погоды стонет. Что Маркиз на той неделе притащил в дом полёвку и положил ей в тапок, паразит рыжий, гордился. Что Корниловы корову продали, тяжело стало держать.

Я слушал, кивал, иногда вставлял слово. Интерфейс молчал — рядом с бабушкой, в этом тёплом золоте, он будто сворачивался клубком и засыпал, как кот. И мне было хорошо. По-настоящему, без всякой задней мысли, просто хорошо.

— На печи спать будешь, — объявила бабушка, убирая со стола. — Я перину просушила днём, на солнышке. Тёплая будет, мягкая.

— Перина — это хорошо, — сказал я искренне.

И это правда было хорошо — на бабушкиной печи, на просушенной перине, под тихое тиканье ходиков, я, наверное, отрублюсь, как младенец.

Перед сном бабушка устроилась в новом плетёном кресле-качалке у окна, накинула на плечи шаль. Я подошёл к колонке.

— Алиса, включи бабушке сериал. Который вчера смотрели.

— Включаю, — бодро отозвалась колонка, и на телевизоре, к которому я подцепил Алису, замелькали кадры. Какой-то старый бразильский сериал, с бесконечными страстями, знойными красавцами и роковыми красавицами, дублированный голосами из девяностых. Бабушка следила за интригой с живейшим участием, охала, комментировала.

— Вот же стерва эта Лаура, — приговаривала она. — Гляди, чего удумала.

— Ага, та еще, — соглашался я, хотя половины не понимал.

Маркиз запрыгнул ей на колени, свернулся, заурчал. Бабушка качалась, гладила кота, смотрела свою Лауру, и золото её ауры заполняло всю горницу мягким ровным светом. Я сидел рядом на лавке, привалившись спиной к тёплой печной стенке, и чувствовал, как из меня по капле уходит весь накопленный за недели груз. Каспарян, Иван, три кольца наблюдения, флешки, письма из Катманду — всё это осталось там, в другой жизни, за сто с лишним километров отсюда.

А здесь была печь, перина, котлеты, кот и бабушка в кресле-качалке.

Серию мы досмотрели до конца. Лаура в очередной раз кого-то перехитрила, бабушка осталась довольна. Я выключил телевизор, помог ей подняться.

— Ну, спать. — Она зевнула, прикрыв рот сухонькой ладошкой. — Завтра рано вставать, мужики к восьми обещались. Я блинов напеку.

— Не хлопочи, бабуль.

— Да какие хлопоты, скажешь такое. — Она покачала головой. — Мужикам работать, их кормить надо. И тебе тоже. Лезь на печь, родной. Спи.

Я забрался на печь. Перина и впрямь оказалась тёплой, мягкой, пахла солнцем и чем-то домашним, невыразимо знакомым из самого детства. Я вытянулся и закрыл глаза.

Внизу шуршала бабушка, что-то прибирала, тушила свет. Ходики тикали ровно. Маркиз устроился где-то в ногах, тёплым тяжёлым комком.

Я отрубился, как и обещал себе. Без снов и без кошмаров. Просто уснул.