Глава 21

Утро выставило счёт, как и положено после больших сделок. Мигрень расположилась за правым глазом и обустраивалась там всерьёз, с мебелью и занавесками. Я полежал, послушал её, признал законность претензий и пошёл на кухню за таблеткой. Зуб под временной пломбой на фоне головы вёл себя образцово. Смешно устроен человек: не так давно этот зуб был центром мироздания, сегодня я вспомнил о нём третьим пунктом повестки.

Овсянку варил на автомате, поглядывая в окно. Белая «Веста» под фонарём отсутствовала. Уехала по своим вестовским делам — на пересменку или докладывать. Я постановил считать это нейтральной новостью и съел кашу, пока горячая.

Панкратов позвонил в начале девятого.

— Не разбудил?

— Разбудил бы — не признался.

— Тогда докладываю. — Он зевнул так, что хрустнуло в динамике. — Серая твоя вчера вечером трижды прокрутилась по Российской. Круги нарезала, как на учениях. Сегодня с шести стояла напротив тридцать второго дома. Два часа простояла, потом укатила в центр. — Серёга помолчал. — Ген, это последняя сводка. Я в отпуске от твоих дел, месяц минимум. Начальник вчера поинтересовался, чего я в архив зачастил. Я отшутился, но второй раз шутка не зайдёт.

— Понял тебя. Баня с ряпушкой в силе.

— Две бани, — сказал он. — И постарайся до майских без приключений. Хотя кому я это говорю.

Я допил чай и позволил себе полминуты тихого удовлетворения. Наблюдатель упустил Светлану ещё у сквера и вторые сутки катался по Российской впустую. Докладывать о провале он, судя по упорству, не спешил. Я его понимал. Сообщать Дроздову, что объект наблюдения растворился в воздухе вместе с ребёнком и коляской, — работа для человека с очень крепкими нервами или с уже купленным билетом в другой город.

* * *

Письмо от Елены ждало в защищённом ящике, отправленное в семь двадцать утра. Писала она подробно и ровно, по пунктам — хоть сейчас в протокол подшивай.

Вернулась она вчера около полуночи. Мужа дома не оказалось. Час спустя его привезли: водитель с охранником выгрузили тело из машины и донесли до гостиной, там он и уснул, в костюме и одном ботинке. Второй ботинок охранник аккуратно поставил рядом с диваном. Эту деталь она зачем-то записала отдельно, и я её понимал — память в такие ночи цепляется за ерунду, чтобы не цепляться за страшное.

Утром начался крик. Олег орал, что «всё знает». Что она где-то пропадает, к кому-то ездит, что он «не идиот и не слепой». Конкретики в крике не было совсем: ни имён, ни дат. Про салон он спросил один раз, она спокойно назвала мастера и время, и он даже проверять не стал. Хлопнул дверью, уехал на работу с опозданием на час.

Дальше шла деловая часть, и вот тут я мысленно снял шляпу. Сын уезжает с мая на производственную практику в другой город — вопрос решён, билеты куплены. Дочери оформлена путёвка в «Артек», полная смена, всё оплачено. Дом пустеет к началу лета. Последней строкой стояло: «Я готова. Жду сигнала. Е.»

Я перечитал письмо дважды и удалил.

Аналитик внутри разложил утренний скандал по полочкам, и расклад выходил рабочий. Пьяный срыв с криком «я всё знаю» — это трещина в фундаменте. Человек, который действительно знает, ведёт себя тихо и готовит удар. Человек, который орёт без фактов, бьёт по площадям, потому что прицела у него нет. Дроздов двадцать лет контролировал город, а теперь не мог проконтролировать собственную кухню, и эта новость разъедала его быстрее любого компромата. Злой и дёрганый противник ошибается чаще спокойного. Нам его ошибки были нужны как воздух.

Елена же оказалась переговорщиком от бога. Без истерик, без лишних вопросов, со своим планом эвакуации детей. В прошлой жизни я бы такую сотрудницу переманивал из чужой корпорации с тройным окладом. В этой жизни оставалось только не подвести её — задача, прямо скажем, посерьёзнее тройного оклада.

Ройтману я позвонил в десять, по средам у нас и так стоял созвон.

— Геннадий Дмитриевич. Судя по тому, что вы звоните сами и вовремя, новости есть.

— Есть. Клиент доехал, разместился, охрана предупреждена. Бумаг нигде нет.

— Прекрасно. — Щёлкнула зажигалка. — Что муж?

Я пересказал письмо: ночное возвращение, ботинок у дивана, утренний крик без конкретики, опустевающий к лету дом.

Ройтман слушал молча, потом сказал с холодком, от которого у меня даже через трубку прохладно стало:

— Пьяный человек, кричащий «я всё знаю», — это документ, который пишет сам себя. Запоминайте такие эпизоды, Геннадий Дмитриевич, они потом отлично ложатся в хронологию. Теперь по существу. Светлану в официальное поле мы не тянем. Никаких заявлений, никаких допросов, никакого её адреса в бумагах. Она для всех отсутствует.

— А что тогда строим?

— Папку. — Он произнёс это слово с удовольствием. — Хронология событий по датам. Копия приказа об увольнении с формулировкой про хищение. История с заявлением в полицию, которое испарилось из регистрации, — само по себе испарение проверяемо и наказуемо. Свидетельство о рождении ребёнка. Показания Елены Викторовны… простите, Елены, — на бумаге, заверенные, но без движения. Всё это должно выглядеть готовым к обнародованию с первой страницы. Открыл папку — и понял: до публикации один звонок, до следственного комитета — два.

— Выглядеть. То есть стрелять пока не будем.

— Стрелять вообще не будем, если он умный. Цель — сложение депутатских полномочий и отъезд. Тихий, добровольный, с формулировкой «по состоянию здоровья» или «по семейным обстоятельствам». Человек с такой папкой над головой подписывает что угодно. Это подготовительная работа, ход сделаем позже, когда всё ляжет ровно. У вашей знакомой журналистки, кстати, материал по его бизнесу в каком состоянии?

— Анна Игоревна копает Чехов. Фактуры много.

— Пусть копает и не торопится. Залп должен быть один, зато из всех орудий. — Он сделал паузу. — И последнее. К дому, где клиент, никому не ездить без крайней нужды. Месяц минимум. Даже вам. Особенно вам.

— Понял, Герман Аркадьевич.

— Вот и славно. В среду созвонимся.

Я положил трубку и какое-то время сидел, глядя на зелёную тетрадь на краю стола. Партия с Дроздовым перешла в ту стадию, которую я любил больше всего: фигуры расставлены, противник нервничает, а у нас цейтнота нет. Теперь следовало заняться скучными делами. Скучные дела, как показывает практика, и кормят.

* * *

За «Киа» я съездил после обеда. Электричка до Подольска, пятнадцать минут пешком до стоянки, мужик в будке нашёл меня в своей тетрадке с первого раза.

— Рано вы, — сказал он с лёгким укором. — До завтра же оплачено.

— Дела образовались.

— Дела — это хорошо, — согласился он и потерял ко мне интерес навсегда.

Переплату за неиспользованные сутки мне, разумеется, никто возвращать не собирался. Я мысленно оформил её как спонсорскую помощь будочному хозяйству и пошёл к машине. Детектором прошёлся по аркам и салону прямо на стоянке, присев у колёс с озабоченным лицом автовладельца. Прибор молчал. «Киа» завелась с пол-оборота, соскучилась.

Домой я вернулся к пяти, а на следующее утро меня ждала клиника на Ворошилова. Профчистка, та же доктор со спокойными руками.

— Ну что, Геннадий Дмитриевич. Как временная пломба?

— Стоит, куда ей деваться, вы же хорошо сделали.

— Верно, хорошо. — Доктор опустила кресло. — Сегодня снимем камень, отполируем и поставим постоянную. Часа полтора у вас есть?

Часа полтора у меня было. О чём я пожалел на третьей минуте знакомства с ультразвуковым скалером.

Больно не было. Было гадко:визг на грани слышимости, вибрация в кость, привкус зубного порошка пополам с железом. Тело Гены при первых же звуках попыталось эвакуироваться из кресла отдельно от меня, и я минут пять усмирял чужие коленные рефлексы, дыша через нос. Человек, который позавчера уходил от слежки на трёх машинах, ёрзал перед женщиной с металлическим крючком. Гордиться тут было нечем, и я не гордился.

— Камень у вас знатный, — сообщила доктор между подходами. — Лет десять копили?

— Не я копил, — честно сказал я. — Досталось по наследству.

— Все так говорят. Кофе много пьёте?

— Много.

— Курите?

— Нет.

— Уже неплохо. Сплюньте.

Полировка после скалера пошла почти приятно — паста пахла мятой, щёточка жужжала мирно, по-домашнему. Под это жужжание я успел прикинуть график на неделю и дважды задремать. Потом доктор высверлила временную пломбу, поставила постоянную, подточила по прикусу и отпустила меня с миром, наказав появиться через полгода.

Я расплатился и вышел на крыльцо, трогая языком гладкий, незнакомый рельеф зуба. Апрель за два дня сдал позиции: небо висело серое, с водохранилищем вместо облаков, и явно собиралось протечь.

Звонок застал меня в машине, на парковке у клиники. Экран высветил знакомую подпись: ООО «АвтоЛайн».

Я посмотрел на эти буквы пару секунд. Ну вот и продолжение. Взял трубку на четвёртом гудке — пусть подождут, мне не к спеху.

— Геннадий Дмитриевич? Добрый день. — Голос мужской, лет тридцати пяти на слух, гладкий, как свежеотполированный зуб. — Меня зовут Андрей, я помощник Вадима Сергеевича Орлова по имущественным вопросам. Удобно говорить?

— Говорите.

— Вадим Сергеевич хотел бы с вами встретиться. Тема — земельный вопрос по гаражному массиву на Московском шоссе. Вы ведь приобрели там несколько объектов, верно?

— Допустим.

— Вадим Сергеевич предлагает обсудить ситуацию лично. Со своей стороны можем предложить ресторан «Усадьба», у нас там переговорная зона, либо офис в Подольске. Время любое в пределах недели.

Аналитик внутри отметил конструкцию: «у нас там переговорная зона». Ресторан, где у него переговорная зона, — это поле Орлова, со своими официантами и своими стенами. Офис в Подольске — тем более.

— Передайте Вадиму Сергеевичу так, — сказал я. — Встретиться готов. На моей территории, в сервисе «Диагност» на Московском шоссе. Кофе у нас из термопода, зато честный.

Помощник не сбился ни на полтакта.

— Одну минуту, Геннадий Дмитриевич, оставайтесь на линии.

В трубке стало тихо — без музыки, без шороха. Секунд через сорок голос вернулся:

— Вадим Сергеевич согласен. Пятница, одиннадцать утра, ваш адрес у нас есть. Он подъедет лично.

— Договорились.

— Хорошего дня, Геннадий Дмитриевич.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и посидел, глядя на серое небо через лобовое.

Слишком легко. Люди калибра Орлова торгуются за место встречи из принципа, потому что место — это позиция, а позицию уступают только за что-то. Он уступил за сорок секунд, не глядя. Значит, либо демонстрирует широту души, в которую я не верил со времён первого своего совета директоров, либо ему от меня нужно что-то настолько конкретное, что декорации перестали иметь значение. Второй вариант нравился мне больше. Человек, которому что-то нужно, предсказуем. Правда, бывший полковник МВД с двенадцатью сервисами и связями до самой верхушки оставался опасным даже в предсказуемом виде — примерно как медведь, который вежливо стучится в дверь.

До пятницы было не так уж и много. Я завёл мотор и поехал в бокс, работать скучные дела.

* * *

Вечером позвонила Лера. Я как раз домывал сковородку после ужина и взял трубку мокрой рукой, прижав плечом.

— Как зуб, землевладелец?

— Отполирован до состояния выставочного образца. Доктор сказала, теперь полгода можно жить спокойно.

— Целоваться, значит, уже можно.

— Целоваться теперь даже нужно. Врачебное предписание, почти рецепт.

Она засмеялась, и я услышал, как у неё на фоне звякнула посуда. Тоже кухня, тоже вечер. Меньше сотни километров между двумя кухнями, а ощущение — как будто общая стена.

— Слушай, я чего звоню. — Голос у неё чуть изменился, собрался. — Приезжай в субботу ко мне на ужин. Только в этот раз будем не вдвоём. Хочу познакомить тебя с Ингой.

— С Ингой.

— Мы с ней десять лет вместе работаем. То ли подруги, то ли партнёрши — я сама уже не разберу, где у нас что. Она половину моих контрактов знает лучше меня. И она замучила меня вопросами, что за человек у меня появился. Я сопротивлялась месяц, потом сдалась.

Я выключил воду и взял телефон нормально, рукой.

Будучи Максом, знакомство с ближним кругом выглядело иначе: моя служба безопасности готовила справку на их ближний круг, их — на мой, потом все улыбались за ужином в «Пушкине». Здесь всё устроено проще и страшнее. Лера открывала дверь в ту часть жизни, куда посторонних не водят. Десять лет рядом с ней стоит человек, чьим глазам она доверяет, — и меня выводили под эти глаза на смотрины.

— Приеду, — сказал я. — Что привезти?

— Себя. Ну и вина Инге можешь, она красное любит, сухое. Сама я всё приготовлю, без повара, между прочим.

— Форма одежды?

— Без шампуров, — сказала она серьёзно. — Это всё-таки знакомство, а не экзамен по шашлыку.

— Жаль. По шашлыку у меня пятёрка с прошлого раза.

— По шашлыку у тебя пятёрка, — согласилась она. — Посмотрим, как сдашь Ингу. Она, предупреждаю, людей насквозь видит.

Я хмыкнул. Посмотрим, кто кого насквозь, подумал я, но вслух пообещал вести себя прилично. Поговорили ещё минут десять — про её ткани, которые шли через Казахстан с опозданием на неделю, про Машу, которая освоила кофе без сахара и теперь покушалась на турку. Прощаясь, Лера сказала «целую» и положила трубку первой, как всегда.

Я довытер сковородку и поймал себя на том, что улыбаюсь в кухонное окно. За окном, между прочим, стояла белая «Веста», вернувшаяся на пост под фонарь. Улыбка моя предназначалась точно не ей.

Четверг начался с нормы.

Норму я себе установил ещё после того системного ультиматума: минимум несколько заказов в день, без халтуры и без попыток объехать собственную способность на кривой козе. Договор с интерфейсом я соблюдал аккуратнее, чем налоговый кодекс, — штрафные санкции там были прописаны такие, что налоговая обзавидуется.

Первой пассажиркой оказалась женщина с рассадой. Четыре ящика помидорной рассады, упакованной с нежностью, какой иные люди не удостаиваются за всю жизнь. Мы везли её на дачу за Окой, и всю дорогу женщина рассказывала мне про сорт «бычье сердце». Фонила она ровным тёплым золотом, вкус на языке стоял карамельный, и я просто ехал и слушал. Бывают заказы-работа, а бывают заказы-санаторий. Этот был санаторий.

Вторым ехал командировочный на вокзал, молчаливый, с серой утренней мутью невыспавшегося человека. Довёз, получил спасибо, проветрил салон.

Третий заказ упал в приложение в пол одиннадцатого: подача к скверу в центре, комментарий «межгород, Подольск». Межгород утром в четверг — нормальное дело, я принял не глядя и покатил.

Клиент ждал у бордюра, и я увидел его метров за тридцать: мужчина под семьдесят, сухой, с прямой спиной, в тёмной куртке без единого логотипа. Стоял он спокойно, не глядя в телефон, не высматривая машину, — просто стоял, как человек, который точно знает, что за ним приедут.

Я притормозил у бордюра, и интерфейс дотянулся до него раньше, чем я успел открыть рот.

Сталь. Идеально ровный серо-стальной фон без единой зазубрины, без ряби, без тёплых прожилок. Поверхность, отшлифованная десятилетиями, по которой эмоции скользили, не оставляя царапин. На языке осел вкус морской воды — концентрированной, тяжёлой, как рассол. Я уже встречал эту сигнатуру. Так фонил наблюдатель на чёрном «Лексусе», заехавший к нам на диагностику. Только тот шёл разведённым раствором, а здесь был исходник, маточный концентрат.

Мужчина открыл переднюю дверь и сел рядом со мной. Без спроса, спокойно, по-хозяйски пристегнулся.

— В Подольск, Геннадий Дмитриевич, — сказал он. Голос у него был негромкий и сухой, под стать ауре. — И не возражайте против переднего сиденья. Сзади разговаривать неудобно, а нам с вами есть о чём. До пятницы решил не тянуть.

Орлов. Вадим Сергеевич Орлов сел в мою машину сам.