Глава 20

Проснулся я в шесть, за минуту до будильника. Организм в дни больших сделок всегда поднимался сам — эта настройка переехала со мной из прошлой жизни вместе с памятью на цифры и нелюбовью к опозданиям.

Зуб под временной пломбой вёл себя прилично, ныл на двойку с минусом по десятибалльной. Я съел овсянку, вымыл тарелку и разнёс по карманам вчерашнюю раскладку со стола. Наличные ушли во внутренний карман куртки, кнопочный «Нокиа» — в правый задний в джинсы. Бумажку с адресом посёлка и кодом от ключницы я сложил вчетверо и сунул в левый внутренний, под молнию. Смартфон остался на диване, на зарядке, с включённой переадресацией. Пусть фонит на всю округу, что Геннадий Дмитриевич Петров отдыхает дома и никуда не собирается.

Автокресло я купил ещё вчера, на обратном пути из бокса. Продавщица в детском магазине спросила, сколько ребёнку, я завис секунды на три и выдал «около года». Она посмотрела на меня с сочувствием и сказала: «Папаша, вам бы такие вещи знать». Я не стал спорить. Кресло заняло четвертую часть багажника, рядом легли два пакета продуктов — крупы, консервы, чай, детское питание в баночках, на которых я снова завис в магазине минут на пятнадцать, благо помогла продавщица.

Перед выходом я глянул во двор. Белая «Веста» стояла под фонарём, тёмная и пустая на вид. Эта линия шла отдельно от сегодняшней, кто бы там нибыл, я их трогать не собирался, надеюсь, они меня тоже. Главное — не притащить за собой ещё и их.

Детектором я прошёл «Киа» по второму кругу прямо во дворе, присев у арок, как будто разглядываю резину. Прибор молчал. Я сел за руль, завёл мотор и выдохнул.

Восемь двадцать. По плану у меня было сорок минут.

* * *

Сквер за домами на Российской оказался обычным серпуховским сквером: тополя, облезлая детская горка, две лавочки, на одной спал какой-то кот. Я встал у дальнего выезда, носом во двор со сквозным проездом, и увидел их сразу.

Елена сидела на лавочке в тёмном простом пальто, без своего бежевого «бёрберри», в платке. Рядом стояла коляска. Возле коляски — молодая девушка в серой куртке с капюшоном. Светлана. Она качала коляску одной рукой, ровно, как метроном, и смотрела по сторонам короткими быстрыми взглядами.

Я вышел из машины, и интерфейс дотянулся до неё метров с семи.

Накрыло так, что я сбился с шага. Вокруг Светланы висел плотный серо-голубой кокон, выцветший по краям до грязной белизны. Застарелый страх. Свежий страх жжётся и колется, этот лежал слоями, как старая краска на батарее, слой за слоем, полтора года подряд. По кокону шла ржавая рябь недоверия, и на языке у меня осел вкус полыни с какой-то аптечной горечью. Так фонят люди, которые давно перестали ждать хорошего и научились ждать только худшего.

А из коляски светило.

Ровное, тёплое, ослепительно-жёлтое, без единой примеси. Ребёнок спал, и его свечение лежало поверх материнского серого кокона, как фонарик, забытый включённым в тёмной кладовке.

— Геннадий. — Елена поднялась. — Доброе утро. Это Света. — Она задержала взгляд на девушке и я заметил, что она смотрела не неё с какой-то материнской любовью.

— Здравствуйте, — сказал я Светлане, руки протягивать не стал. К ней с протянутой рукой лезть было рано, это считывалось без всякого интерфейса.

Она кивнула. Кокон вокруг неё дрогнул и уплотнился.

— Олег уехал в восемь, — быстро заговорила Елена. — Я на такси, машину оставила у салона, записалась на стрижку и вышла через двор. Если кто спросит — я в кресле у мастера, телефон там, в сумочке у администратора.

Я посмотрел на неё с уважением. Серебристая нить в её ауре сегодня была толще обычного, она шла поверх серо-голубой тревоги, как арматура в бетоне. Человек боялся, но делал. Такое сочетание я ценил в людях больше любых дипломов.

— Хорошо придумано.

— Я двадцать лет живу с человеком, который проверяет чеки из аптеки. Научишься. — Она повернулась к Светлане. — Светочка. Это он. Ему доверять можно.

Светлана смотрела на меня секунд пять. Глаза у неё были светлые и взрослые той взрослостью, которую не желают никому. Потом она спросила тихо:

— Куда мы поедем?

— Под Тулу. Дом в охраняемом посёлке, газ, мебель. Поживёте там, сколько понадобится. Хозяин предупреждён, вопросов задавать не будет.

— А вам это зачем?

Честный вопрос заслуживает честного ответа, на лжи бы я тут не уехал далеко.

— У меня свой счёт к Олегу Константиновичу. Он сжёг мой сервис, в пожаре погиб мой друг. Вы мне ничего не должны и должны не будете. Просто нам по дороге.

Кокон вокруг неё не растаял. Но ржавая рябь притихла, и полынь на языке стала слабее на полтона. Для первого разговора — достаточно.

Грузились мы быстро. Коляска сложилась и легла в багажник поверх пакетов, рядом встала спортивная сумка — всё имущество, нажитое за полтора года жизни в чужой съёмной квартире. С креслом я провоевал дольше, чем планировал: ремень цеплялся, замок не щёлкал, инструкция была нарисована для людей с тремя руками. Человек, который когда-то двигал через границы миллиардные активы, проиграл ремню детского кресла первые два раунда и взял третий только грубой силой.

— Дайте я. — Светлана наклонилась, дёрнула лямку и защёлкнула замок одним движением. — Тут хитрость есть.

— Вижу, — сказал я. — Беру вас в штат механиком.

Она не улыбнулась. Но кокон дрогнул ещё раз, в правильную сторону.

Ребёнка переложили из коляски в кресло, он почмокал и не проснулся. Светлана села рядом с ним, на заднее. Елена стояла у открытой двери, и я видел, как серебристая арматура в её ауре набирает толщину.

— Я с вами, — сказала она. — До дома. Посмотрю, как они устроятся, и вернусь. Олег на банкете до ночи, я успею, надеюсь.

— Елена, это лишний риск. Вам возвращаться нужно, чтоб без подозрений.

— Геннадий. — Она посмотрела на меня поверх двери. — Я полтора года езжу и помогаю ей к ней мимо мужа. Они мне как родные. Я имею право доехать до конца, чтоб знать что с ними будет все хорошо. Мне это важно.

Аналитик внутри прикинул: лишний пассажир, лишняя точка уязвимости. И тут же сам себе возразил: рядом с Еленой Светлана спокойнее, а спокойная Светлана в замкнутом салоне — это и моя голова целее. Резонанс никто не отменял.

— Садитесь, — сказал я. И она, кивнув, устроилась возле Светланы.

* * *

«Нокиа» заверещал, когда мы выезжали из двора. Звук у кнопочного телефона был мерзкий и громкий, ребёнок завозился в кресле.

— Ген. — Панкратов говорил вполголоса и быстро. — Серая твоя три минуты назад прошла камеру на углу Российской. Движется в твою сторону квадрата. Ты где?

— Выезжаю. Двором на параллельную.

— Понял, вижу перекрёсток. Так… — Пауза, щелчки клавиатуры. — Зараза. Ген, он за тобой. Повернул следом, дистанция метров пятьдесят.

Я глянул в зеркало. Серый седан шёл позади, не приближаясь и не отставая. На заднем плане в зеркале же я поймал лицо Светланы — она тоже смотрела назад, и кокон вокруг неё пошёл трещинами, из-под серого полезла чёрная кайма.

Салон сработал как резонатор, всё по инструкции. Чужой ужас залил машину до потолка, на языке встал вкус ржавого железа, виски сдавило. Замкнутое пространство, эмоции не рассеиваются.

— Света. — Я сказал это ровно, глядя на дорогу. — Смотрите на ребёнка. Только на него. Дышите через нос, медленно. Остальное — моя забота.

Не знаю, что сработало, тон или формулировка. Она перевела взгляд на спящего, и чёрная кайма перестала расползаться.

— Серёг, веди меня. Город я знаю, но твои камеры дальше моих зеркал.

— Через двести метров рынок, за ним дворы со сквозняком на параллельную. Уходи туда, я гляну, что он будет делать.

Тело Гены сделало остальное само. Руки переложили руль, нога придавила газ ровно настолько, чтобы проскочить на мигающий зелёный, и «Киа» нырнула в проезд за торговыми рядами. Двадцать лет за баранкой в этом городе — такое не пропьёшь и не забудешь. Мимо мусорных баков, мимо погрузочной рампы, под арку, где знак «проезд запрещён» висел чисто декоративно, его тут не читал никто и никогда.

— Так, — сказал Панкратов в ухе. — Он проскочил поворот. Встал. Сдаёт назад… На кругу встал, крутит головой. Потерял он тебя, Ген. Уходи на юг, не светись на главной.

— Понял. Спасибо, Серёг.

— Сочтёмся. — Он помолчал. — Я на связи, наблюдаю дальше.

Елена сидела белая, держалась за ручку двери. Я провёл нас ещё через два двора, выкатился на тихую улицу с частным сектором и только там разрешил себе посмотреть на пассажиров. Светлана глядела на ребёнка. Елена глядела на меня.

— Это были его люди? — спросила она.

— Его машина. Та же, что стояла у Светиного дома. — Врать смысла не было. — Они нас потеряли. В городе сто белых «Киа», дистанция была большая.

Голова уже гудела, а день только начинался. График у меня сегодня был такой, что позавидовал бы разве что сапёр.

До Подольска я шёл по трассе спокойно, в потоке, держа сотню. Панкратов отзвонился ещё раз: серая вернулась к Российской, постояла у подъезда минут пятнадцать и уехала в сторону центра. Наблюдатель докладывать о провале не спешил, и я его понимал. Докладывать Дроздову о том, что объект уехал в неизвестном направлении на неустановленной машине, — удовольствие ниже среднего.

Ребёнок проснулся под Молоди и сообщил об этом всему салону. Голосина у пацана был будь здоров — никакого интерфейса не надо, чтобы понять, что человек недоволен жизнью. Елена достала из сумки бутылочку и передала Светлане, и следующие несколько минут прошли под чавканье, кряхтение и тихий мамин голос. Серый кокон вокруг неё, когда она наклонялась к ребёнку, светлел на глазах. С ним она была живая. Со всем остальным миром — обмороженная.

Платную стоянку в Подольске я выбрал ещё дома по карте: крытая, въезд с тихой улицы, оплата наличными у живого человека в будке. «Киа» встала в дальний угол, я расплатился за трое суток вперёд, и мужик в будке записал меня в тетрадку, даже не подняв глаз. Учитесь как надо работать с клиентом.

Дальше начался цирк с переездом. Каршеринговый «Поло» стоял в двух кварталах, и эти два квартала мы шли караваном: я с креслом и сумкой, Елена с пакетами, Светлана с ребёнком в коляске. Со стороны мы смотрелись как цыганский табор на гастролях. Ребёнок капризничал, в спину мне фонило сразу двумя тревогами, и к концу второго квартала меня начало ощутимо мутить. Время в замкнутом резонансе давали о себе знать — подташнивало, как после часа в вокзальной толпе, и утренний кофе просился наружу.

С креслом во второй раз я справился за минуту. Хитрость Светланы запомнилась.

— Вам нехорошо? — Елена смотрела на меня сбоку, пока я выруливал со двора. — Вы серого цвета.

— Не выспался. — Я приоткрыл окно, и встречный воздух немного разогнал муть. — Нормально всё. Доедем.

Врал я, конечно. Интерфейс к середине дня напоминал перегретый двигатель: каждая чужая эмоция в салоне отдавалась в висках, вкусы на языке путались, полынь мешалась с железом и детской молочной сладостью. Способность выставляла счёт за обслуживание, и счёт рос по таксометру. Ну и ладно. Перетерплю, не впервой.

В Чехове мы поменяли машину второй раз. Серый «Рио» с другого аккаунта ждал у торгового центра, перегрузка прошла быстрее — наловчились. Светлана уже без команды забрала кресло и поставила его за тридцать секунд. Елена распределяла пакеты по багажнику с точностью кладовщицы. Слаженная преступная группа, подумал я, третья машина за день. Где-то в прошлой жизни я подписывал меморандумы о слиянии компаний, а теперь гонял сам себя по каршерингам Подмосковья, и, что характерно, второе занятие требовало не меньше мозгов.

«Нокиа» зазвонил, когда мы выезжали из Чехова на юг.

— Ген, слушай сюда. — Панкратов жевал что-то на ходу. — На симферопольке перед Серпуховом пост стоит, машины дёргают через одну. Какой-то у них сегодня день бдительности. Тебе туда не надо.

— Ага, точно не надо. Поеду в обход города и дальше на юг.

— Тогда уходи на старую дорогу через Васильевское, выскочишь южнее. Там камер нет, я проверил. И это, Ген… — Он понизил голос. — За Серпуховом в сторону Тулы передвижной комплекс стоит, на треноге. Сегодня утром выставили. Скорость не превышай, в камеру мордой не свети, кепку надень.

— Серёг, ты диспетчерская служба от бога.

— Я идиот от бога, вот я кто. Трое детей у человека, между прочим. Отбой.

Объезд через второстепенки съел лишние сорок минут. Дорога там была из тех, где подвеску жалеешь больше, чем время, и я вёл «Рио» по колдобинам на сорока, вспоминая подольскую брусчатку и Кирюшу. Светин ребёнок, кстати, на тряске уснул мёртвым сном. Видимо, в этом возрасте у всех так работает.

Светлана заговорила сама, первый раз за дорогу. Тихо, глядя в окно:

— Вы сказали, что тоже от него пострадали.

— Пострадал мой друг. Он был в сервисе, когда сервис подожгли. — Я смотрел на дорогу. — У него остались жена и сын.

— И вы поэтому… всё это?

— И поэтому тоже.

Она помолчала. Кокон вокруг неё за день истончился, сквозь серое местами проглядывало обычное человеческое — усталость, тревога и забота о ребенке. Ржавой ряби недоверия в мою сторону почти не осталось.

К посёлку мы подъехали в густых сумерках. Фонари вдоль главной улицы горели через один, за заборами темнели дома, в основном нежилые до лета. Шлагбаум, будка, охранник лет шестидесяти вышел навстречу с фонариком.

— К кому?

— К Романову, седьмой участок. Вас должны были предупредить.

— А, родственники. — Он мазнул фонариком по салону, задержался на детском кресле и подобрел лицом. — Дмитрий Андреич звонил, да. Проезжайте, седьмой по правой стороне, у него ёлки перед воротами. Если что надо — я тут до восьми утра, потом Михалыч заступает.

Дом стоял за тёмными елями, бревенчатый, с верандой, и даже в темноте было видно, что строили его для жизни. Ключница нашлась у двери, код с бумажки подошёл с первого раза. Внутри было холодно и чисто, мебель под чехлами, на кухне гудел холодильник, который Романов, выходит, так и не выключал два года назад.

С котлом я разобрался за пять минут, и тут отдельное спасибо хозяину: на каждом вентиле висел бумажный ярлычок с подписью от руки. «Подача». «Обратка». «Эту не трогать». Я представил, как немолодой владелец промышленной компании сидит на корточках в котельной и подписывает вентили для будущих гостей, которых ещё не существует в природе, и что-то у меня в груди повернулось. Котёл чихнул, загудел, по трубам пошло тепло.

Дальше дом ожил быстро. Елена сдёргивала чехлы с мебели, Светлана разбирала пакеты на кухне, ребёнок ползал по дивану и пробовал на зуб подлокотник. Я притащил из машины остатки багажа, наладил воду — кран на вводе тоже был подписан, — и к десятому часу на кухне уже свистел чайник.

Ребёнка уложили в маленькой комнате наверху. Светлана спустилась, села к столу, обняла кружку ладонями и замерла.

И я увидел, как это происходит.

Серый кокон, который держался на ней с утра, с площадки у тополей, начал сходить. Без рывков — он просто светлел, истончался, и сквозь него проступило ровное салатовое свечение. Облегчение. Чистое, простое, без примесей, цвета молодой травы. Интерфейс выдал мне его на язык лёгкой прохладой, как глоток воды после долгой дороги, и впервые за день моя способность принесла что-то приятное.

Полтора года человек жил в квартире, боясь лишний раз выйте. Сегодня он впервые сидел в доме, про который никто не знал.

— Тепло как, — сказала Светлана. И добавила, почти неслышно: — Тихо.

Елена села напротив неё, и дальше я в их разговор не лез. Стоял у окна со своей кружкой, смотрел на отражение кухни в чёрном стекле и видел в этом отражении две ауры рядом: тёплый янтарь с серебряной арматурой и молодую салатовую зелень. Елена что-то говорила про котельную, про магазин в километре, про то, что постарается приехать через неделю. Светлана кивала и улыбалась — по-настоящему, второй раз за день, и улыбка у неё оказалась совсем девчоночья. Двадцать четыре года человеку. Жить и жить.

Я достал «Нокиа» и набил кнопками, мучительно, как в две тысячи пятом: «Доехали. Всё на месте. Спасибо».

Ответ пришёл через минуту: «Рад. Котёл если загудит громко — это он так дышит, не пугайтесь. Звони».

Я перечитал это дважды и убрал телефон в карман. У меня были партнёры, юристы, помощники и целый этаж службы безопасности. Дачи под Тулой с подписанными вентилями у меня не было ни разу.

— Геннадий. — Елена поднялась из-за стола. — Мне пора. Банкет банкетом, а к полуночи я должна сидеть дома с видом женщины, которая весь день провела у парикмахера.

— Едем. — Я поставил кружку в раковину. — Света, охранника зовут… до восьми утра дежурит этот, с фонариком, потом Михалыч. Номер дома Дмитрия Андреевича я вам записал, он на холодильнике. Продуктов на неделю хватит, дальше решим.

Светлана вышла проводить нас на веранду. Постояла, кутаясь в куртку, посмотрела на тёмные ели за воротами.

— Геннадий. — Она впервые назвала меня по имени. — Спасибо вам.

— Закрывайтесь и ложитесь, — сказал я. — Вам обоим выспаться надо. День не самый легкий был.

Салатовое свечение проводило нас до самой машины.

* * *

Обратная дорога легла спокойно. Я вёл «Рио» на север по пустой трассе, Елена молчала рядом, и молчание это было рабочее, без тяжести. Интерфейс к ночи устал вместе со мной и фонил еле-еле, в четверть громкости — голова гудела ровно, как трансформаторная будка, и я уже знал, что завтра встану с мигренью. Цена дня. Приемлемая, если честно. Бывали у меня сделки и дороже, а толку от них — меньше.

— Я двадцать лет думала, что я трусиха, — сказала Елена где-то на полпути, глядя в темноту за стеклом. — Сегодня выяснилось, что нет.

— Сегодня выяснилось, что вы профессионал, — сказал я. — Алиби с парикмахерской я бы у вас купил за хорошие деньги.

Она засмеялась, коротко и устало. Серебряная нить в её ауре никуда не делась — лежала поверх всего ровно и спокойно, как будто всегда там была.

В Серпухов мы въехали в начале двенадцатого. Елену я высадил за два квартала от салона красоты, у тёмного сквера — дальше она дошла сама, спина прямая, шаг неторопливый, женщина возвращается домой, всё в порядке. Я подождал, пока она скроется за углом, и поехал ставить «Рио» в разрешённую зону.

До дома добрался пешком, через дворы. Белая «Веста» стояла под фонарём на привычном месте. Я прошёл мимо, не повернув головы.

В квартире смартфон встретил меня тремя пропущенными от Толяна — перезвоню утром, — сообщением от Леры со смайликом и вопросом «как зуб, землевладелец?» и тишиной по всем остальным фронтам. Я ответил Лере «жив, целоваться можно через день», стянул куртку и сел на диван. Посидел так пару минут и потом медленно поковылял до ванной, почистил зубы, обходя временную пломбу, принял душ и лёг. Заснул, кажется, раньше, чем голова легла на подушку.