Глава 19

До квартиры я добрался на автомате. Половина лица всё ещё была чужая, резиновая, и на лестнице я поймал себя на том, что трогаю щёку пальцем, как трогают языком пломбу — без всякой пользы, просто чтобы убедиться, что она на месте.

Телефон зазвонил, когда я стоял в прихожей в одном ботинке.

«Елена Д.»

— Слушаю.

— Геннадий, здравствуйте. — Голос у неё частил, слова налезали друг на друга. — Олег уехал. Только что, внезапно. Ему позвонили, он собрался за пять минут и умчался на работу. У меня есть полчаса, наверное. Может, меньше. Простите за эсэмэску, я понимаю, мы договаривались через почту, но я не успевала, я…

— Елена. — Я сел на табуретку у двери, так и оставшись в одном ботинке. — Стоп. Дышите. У нас есть полчаса, вы сами сказали. Этого много. Рассказывайте по порядку.

Она выдохнула в трубку. Слышно было, как где-то на её стороне тикают часы.

— Вчера я ездила на Российскую. К Свете. Отвозила деньги и лекарства, как обычно. И там… — Пауза. — Там стояла машина. На углу, напротив дома. Серая, из сервиса мужа. Олег на ней иногда ездит, когда хочет без водителя. Я её знаю, я на ней сама один раз ездила, когда моя была в ремонте.

— Вы уверены, что машина та же?

— Номера те же, на задней двери царапина. Длинная, через всю дверь. Олег тогда ругался на мойщиков неделю. — Голос дрогнул. — Геннадий, она там долго стояла. Я прошла мимо, поднялась к Свете, пробыла час. Спускаюсь — стоит. И рядом мужчина курил. Я его где-то видела. Лицо знакомое, понимаете? Из этих, из его людей. Имени не знаю, но видела точно.

Я слушал и злился на телефонную трубку как на личного врага.

За эти месяцы я разбаловался. Я привык, что собеседник лежит передо мной как открытая вкладка: вот страх, вот ложь лимонной рябью, вот честная тревога. А тут — голос. Просто голос в динамике, без цвета и без вкуса. Дрожит. А что за дрожью? Паника честная или спектакль? Я был слеп, как обычный человек, и обычным человеком быть отвык. Зазнался, называется.

— Елена, что с Олегом? Вы написали «Дождь». Машина у дома — этого мало для кодового слова, вы же понимаете.

— Он изменился. — Теперь она говорила тише. — Недели две как. Спрашивает, куда я езжу. Раньше никогда. Я двадцать лет езжу куда хочу, ему было всё равно, лишь бы ужин был и на приёмах я улыбалась. А тут — «куда ездила, почему так долго, с кем». Вчера взял мой телефон со стола. Просто взял, повертел, положил. Он его три года в руки брал только чтобы переложить с места на место. Цепляется к мелочам. К дочери цепляется, к супу, к тому, что я окно открыла. Он что-то знает, Геннадий. Или вот-вот узнает. Я это чувствую так же ясно, как вас сейчас слышу.

Я потёр переносицу. Аналитик внутри уже разложил картинку, и картинка получалась поганая. Машина у дома Светланы — это разведка. Мужчина рядом — наблюдатель. Вопросы к жене — проверка периметра. Дроздов пока не знал, он подозревал или просто дергался. Между этими состояниями — дистанция в одну удачную слежку.

— Хорошо. Слушайте меня. Если бы он знал наверняка, он бы вёл себя иначе. Тихо. Подозревающий человек шумит и цепляется, знающий — молчит и готовится. У нас есть время. Немного, но есть.

— Вы уверены?

— Я на этом съел не одну собаку. — Про то, в каких переговорных и с какими ставками я ел этих собак, уточнять не стал. — Теперь задача. Мне нужен день, когда у Олега плотный график. С утра и до вечера. Заседание, выезд, банкет, что угодно, лишь бы он физически был занят и далеко от Российской. Узнайте и сообщите. Через почту, как договаривались.

— Вы сможете их увезти? — Она спросила это почти шёпотом. — Спрятать так, что он не нашел ни её ни ребёнка?

— Смогу. Еще не знаю как, но смогу.

— Хорошо. — Она помолчала. — Спасибо. Я узнаю про график сегодня же, у него календарь на холодильнике висит, он по старинке… Всё, машина у ворот. Всё.

Гудки.

Я сидел в прихожей, в одном ботинке, с резиновой щекой и трубкой в руке. Анестезия отходила, в десне начинало тупо подныватть, и это было даже кстати — возвращало в реальность.

Партия продолжалась. Теперь ходы надо было делать быстро и без права на ошибку.

* * *

Ройтману я позвонил в начале восьмого. Он взял после второго гудка.

— Геннадий Дмитриевич. Чем обязан в столь поздний час?

— Не поздний же ещё, Герман Аркадьевич.

— Всё верно, для моих клиентов рабочий день заканчивается в девять. Вы укладываетесь. Слушаю.

Я изложил. Коротко, по пунктам: машина, наблюдатель, перемена в поведении Дроздова, кодовое слово. Ройтман слушал молча, только раз щёлкнула зажигалка.

— Так, — сказал он наконец. — Разбираем. Первое: Светлану с ребенком вывозить, и вывозить быстро. Чем дальше от Серпухова, тем лучше. Идеально — район, где у Дроздова нет знакомых погон и где его фамилия звучит пустым звуком. Второе: Елену трогать рано.

— Она в доме у человека, который вот-вот сорвётся.

— Она жена, Геннадий Дмитриевич. Жена двадцать лет. Её отъезд сейчас — это сигнальная ракета над всей нашей конструкцией. Дроздов мгновенно поймёт, что утечка пошла из дома, перетряхнёт всё окружение и первым делом дожмёт линию Светланы. Мы потеряем и свидетеля, и заявителя, и эффект внезапности. Елена уезжает в последнюю очередь, на готовые документы. Раньше — только если сама настоит, под её ответственность. Третье: у Дроздовых дочь-школьница, так?

— Так.

— По-хорошему, и её бы из-под удара. Лагерь, бабушка, языковые курсы. Но это решение матери, мы тут советуем, остальное без нас. Теперь главное, и слушайте внимательно. — Голос у него стал суше. — Никакого криминала в нашей затее нет, и я хочу, чтобы он там и не завёлся. Светлана — совершеннолетняя гражданка. Она вправе сменить адрес хоть завтра, хоть сегодня ночью, никого не уведомляя. Вы её подвозите. Вы, в конце концов, таксист — вам по профессии положено возить людей.

— С удовольствием побуду таксистом.

— Вот и побудьте. Дальше. Жильё не оформлять ни на вас, ни на неё. Ни договора, ни расписки, ни перевода с карты. И на меня тоже не оформлять, — добавил он без улыбки в голосе, но я её услышал. — Найдёте такой вариант?

— Уже ищу.

— Найдёте — сообщите факт, без адреса. Адрес мне знать незачем. И, Геннадий Дмитриевич… — Он сделал паузу. — Когда повезёте — без героизма. Что-то пойдёт криво: люди у подъезда, чужая машина — разворачиваетесь и уезжаете. Перенести операцию можно. Перенести похороны сложнее.

На этой жизнеутверждающей ноте мы и простились.

* * *

С ноутбуком я устроился на кухне. Чай заварил и пил его через левый угол рта, чувствуя себя дырявым чайником. Зуб под временной пломбой поднывал на совесть, как и обещала доктор.

Авито. Тула, снять квартиру, однокомнатная, длительный срок. Экран выкатил мне ленту: ковры на стенах, бабушкины серванты, «уютная квартира со всем необходимым», смотрящий в объектив кот на холодильнике. Я листал, прикидывал районы и расстояния, отмечал варианты со свежим ремонтом.

А потом остановился и закрыл крышку ноутбука.

Идиот. Полчаса жизни потратил впустую. Любая съёмная квартира — это след. Хозяйка, которой нужен паспорт. Договор, пусть даже филькина грамота от руки. Соседки на лавочке, у которых молодая женщина с грудным ребёнком и без мужа вызовет жгучий интерес на вторые сутки. Перевод денег, который ляжет в выписку. Я собирался спрятать человека и для этого расписаться в десяти местах.

Нужен был дом вне системы. Жильё, которое нигде не сдаётся, ни в каких базах не светится и ни с кем из нас бумажно не связано.

Я перебрал короткий список. Лера — нельзя, её и так пасут, втягивать её в историю Дроздова я не имел права. Бабушка — исключено по всем статьям, Дубки сами под наблюдением. Палыч — у него гаражи, в гараже младенца не поселишь.

И тут я понял, что список у меня на одну позицию длиннее, чем я привык считать.

Я смотрел на телефон, наверное, минуту. Сорок с лишним лет — если сложить обе жизни, выйдет и побольше — я решал свои проблемы сам. Просить я умел только в формате сделки: ты мне, я тебе, условия в письменном виде. А тут надо было просто попросить. По-родственному. Слово «отец» у меня во рту до сих пор сидело неловко, как новая пломба.

Я набрал номер.

— Гена? — Романов ответил быстро, и в голосе сразу появилась собранность. — Добрый вечер. Что-то случилось?

— Добрый. Случилось, но не у меня. Дмитрий Андреевич, мне нужна помощь. И если можно — без лишних вопросов.

— Говори.

— Нужно поселить человека. Тихо, без договоров, без соседей и любопытных. На месяц, может, на два. Молодая женщина с ребёнком около года. — Я секунду подумал и добавил: — Ребёнок не мой. На всякий случай уточняю.

В трубке хмыкнули.

— Я и не спрашивал. — Он помолчал, но недолго, секунды три. — Есть дача под Тулой. Коттеджный посёлок, шлагбаум на въезде, охрана сидит круглосуточно. Я там правда два года не был, всё руки не доходят. Дом жилой, газ заведён, котёл нормальный, мебель стоит. Ключи в ключнице у двери, такой ящичек с кодом. Код я тебе пришлю вместе с адресом.

Я молчал, потому что ответ пришёл быстрее, чем я успел приготовить аргументы. У меня их целый список был заготовлен — почему это безопасно, почему ненадолго, почему я не могу объяснить подробности. Список остался невостребованным.

— Охрану предупрежу сегодня же, — продолжал Романов ровно. — Скажу: родственники поживут. Это, кстати, и враньём не будет, если по анализам судить. — В его голосе мелькнула усмешка и тут же ушла. — Гена. Один вопрос всё-таки задам. Это опасно? Для неё, для тебя?

— Может стать. Поэтому и прошу вас, и поэтому без бумаг. Чем меньше следов, тем безопаснее всем.

— Понял. Больше не спрашиваю. Через десять минут пришлю адрес и код. Если по дому что-то будет нужно — звони, не стесняйся.

Мы попрощались. Через семь минут пришло сообщение: адрес, посёлок за Тулой, код из четырёх цифр. И припискавнизу: «Котёл включишь — разберёшься, там всё подписано. Если что — звони».

Я сидел над этим сообщением дольше, чем над иными контрактами. Первый раз в обеих жизнях я попросил отца о помощи, и мне её дали за три минуты разговора. Без встречных условий и без вопроса «а что я с этого буду иметь». Внутри стало тепло и непривычно, как будто надел чужой свитер, а он оказался по размеру.

— Ну и ладно, — сказал я кухне и пошёл искать второй ботинок, который так и валялся в прихожей.

* * *

Панкратову я позвонил в десятом часу, прикинув, что дети у него уже должны спать.

— Ген. — Голос у Серёги был усталый и сразу подозрительный. — Ты же не просто так звонишь. Ты никогда просто так не звонишь.

— Здравствуй и тебе.

— Здравствуй. Чего надо?

— Серёг, есть просьба.

— Ну вот. — Он завозился, скрипнул стулом. — Гена, я тебе говорил уже: я тебе не личная ищейка. У меня работа, у меня начальство, у меня трое спиногрызов и ипотека. Каждый твой звонок мне потом неделю икается.

— Помню. И про ищейку помню, и про ипотеку. — Я выдержал паузу. — Серёг. По основному фигуранту движение пошло. Помощь нужна. Подстраховка.

Он замолчал. Слышно было, как где-то у него бубнит телевизор.

— Ну, надо так надо, — сказал он наконец и вздохнул так, что мембрана в трубке прогнулась. — Излагай.

— Машина. Серая, номер продиктую. Мне нужно знать, появлялась ли она на этой неделе в квадрате улицы Российской 32. И второе: если завтра или послезавтра она в этот квадрат сунется — набери меня сразу, в любое время.

— Российская… — Он что-то записывал, шурша. — Гена, это уже не ищейка даже. Это диспетчерская служба на дому. Диктуй номер.

Я продиктовал цифры, которые мне перед прощанием успела назвать Елена.

— С меня баня, — добавил я. — Счёт у нас, по-моему, три.

— Четыре. И веник с тебя, и ряпушку — она мне прошлый раз понравилась. — Он снова вздохнул, уже спокойнее. — Гляну вечером в архиве. Отбой.

Перезвонил он через час,без предисловий.

— Записывай. Серая твоя на Российской 32 светилась дважды за неделю. Один раз в среду днём, один вчера ближе к вечеру. Стояла подолгу. Камера на углу её хорошо берёт.

— Спасибо, Серёг. Это много.

— Это слишком много, вот что это. — Голос у него стал тише. — Ген, ты… Просто… аккуратнее.

— Аккуратнее некуда. Спокойной ночи, Серёг. Детям привет.

Я положил трубку и долго смотрел в тёмное окно. Среда и вчера. Слежка за Еленой и её передвижениями шла планомерно, дважды за неделю — это не разовая блажь ревнивого мужа, это методичная работа. Дроздов не подозревал. Дроздов проверял. И между проверкой и выводом у нас оставалось совсем мало времени.

* * *

Маршрут я раскладывал уже за полночь, на листке из зелёной тетради — той самой, в клетку, куда Гена когда-то записывал халтуры.

Везти Светлану напрямую от Серпухова до Тулы на своей «Киа» — глупость. Камеры на трассе, единый маршрут, белый седан с известным номером, который в случае чего поднимут за десять минут. Меня уже водили, белая «Веста» под фонарём из головы не выходила. Значит, рвать связь надо в самом начале.

План вырисовывался ступенчатый. Своя машина — до Подольска, там бросить на платной стоянке. В Подольске пересесть на каршеринг, дойти до Чехова. В Чехове сменить машину ещё раз — на другой аккаунт, другим каршенингом, на другой автомобиль. И уже оттуда — до Тулы и в посёлок. Светлану с ребёнком подхватить где-то в парке — пусть погуляет с ребенком в коляске, чтоб не у самого подъезда, а в стороне. Каждая пересадка рвала ниточку. Любой, кто захочет проследить меня от начала до конца, упрётся в три разные машины и потеряет нить на первой же.

Наличные. Карты светят геолокацию не хуже маячка, так что всё — бумагой. Я прикинул сумму на бензин, каршеринг будет по карте, но куда деваться, продукты в дом на первое время — выходило прилично.

Кнопочный «Нокиа». У меня такой уже лежал в ящике, купленный под историю с письмами, с чистой симкой. Достал, проверил заряд, вставил симку. Для связи со Светланой в день переезда — только он. Свой смартфон в дорогу я брать не собирался, оставлю дома включённым, пусть фонит, что Гена Петров сидит на Ворошилова. А не нем поставлю переадресацию вызовов на новый номер.

Детектор. Тот, что я заказывал на проверку «Киа», лежал в бардачке. Перед выездом пройдусь им по машине ещё раз — на маячки и жучки. В прошлый раз было чисто, но «в прошлый раз» в моём положении — слабое утешение.

Я перечитал листок. Аналитик внутри придирчиво искал дыры и находил мелочи: на каршеринге всё равно остаётся аккаунт, в посёлке всё равно есть камера на шлагбауме, охрана всё равно увидит лицо. Но абсолютной чистоты не бывает, бывает достаточная. Связь Светланы с Геной Петровым после трёх пересадок и поселения на даче человека по фамилии Романов восстановить было почти нереально. Почти. Это слово я подчеркнул дважды, потому что именно в нём обычно и пряталась засада.

Лист я порвал на мелкие кусочки и выбросил.

* * *

Утром зуб напомнил о себе сразу, едва я открыл глаза, — тупо, ноюще, но без вчерашнего саморезного остервенения. Я закинул таблетку, заварил овсянку и поехал в бокс. Жизнь продолжала идти своим чередом, и эта обычная жизнь была лучшим прикрытием из всех возможных. Человек, который прячет свидетеля, не должен в этот день вести себя как человек, который прячет свидетеля. Он должен варить кофе в термоподе и ругаться с Толяном про закупку масла.

В «Диагносте» кипела работа. На подъёмнике висел чёрный «Каптюр», Толян ковырялся в подвеске, Серёга подавал инструмент. У шиномонтажки Дима дотягивал утреннюю очередь.

— О, начальство, — Толян выглянул из-под машины. — Живой? А то ты вчера на звонки как неживой отвечал.

— Зуб. — Я ткнул себя в щёку. — Высверлили полчелюсти, считай.

— Не вырвали же, — рассудительно заметил Серёга. — Запломбировали.

— Серёженька, ты как всегда вовремя со своей точностью. — Я налил себе кофе из термопода и сразу пожалел: горячее на больной зуб отозвалось коротким уколом. — Слушайте сюда. Мне на днях сорваться нужно будет и возможно на пару дней. По делам, далеко. Толян за главного, как всегда. Если кто чужой приедет — проверки, гости, вопросы — звоните мне сразу, сами не геройствуйте.

Толян прищурился и кивнул.

— Надо так надо шеф.

Он покачал головой и снова нырнул под «Каптюр». Расспрашивать не стал. За эту немногословность я Толяна и ценил больше, чем за умение слышать железо.

Я отсиделся в подсобке, разобрал записи с камер за два дня, ответил на пару сообщений Лере — про зуб, про то, что сегодня я диванный овощ, про завтрашнюю занятость без подробностей. Она прислала смайлик с компрессом на щеке и приписку: «Бедненький землевладелец. Лечи зубы, потом будем целоваться». Я улыбнулся и убрал телефон.

* * *

Детектором я прошёлся по «Киа» уже вечером, загнав её на подъёмник, когда мужики разошлись. Два круга, медленно, по всем аркам, под бамперами, в салоне под сиденьями. Прибор молчал, лампочка не мигнула ни разу. Я проверил его на собственном смартфоне — пискнул бодро. Значит, не сломался, значит, и правда чисто.

Дома я разложил всё, что может понадобится в случае отмашки от Елены, на кухонном столе, как сапёр перед выходом. Наличные двумя пачками, перетянутые резинками. Кнопочный «Нокиа» с чистой симкой и полным зарядом. Детектор. Распечатанный с экрана адрес посёлка и код от ключницы — на бумажке, чтобы не лезть в телефон в дороге. Кепка, неприметная серая куртка. Связку для пересадок — где бросаю «Киа», где беру первый каршеринг, где второй.

Сел, оглядел эту раскладку и поймал себя на мысли, что в прошлой жизни так же раскладывал перед собой стратегию поглощения. Только там на столе лежали распечатки балансов и докладные записки аналитиков, а тут — две пачки мятых тысяч и кнопочная «Нокиа» за тысячу рублей. Масштаб усох, суть осталась. Подготовка решает. Импровизация — это просто плохо сделанная домашняя работа.

Я почистил зубы, осторожно обходя больную сторону, и лёг.

Заснуть удалось не сразу. Доска стояла перед глазами расставленной: фигуры на местах, ходы просчитаны, маршрут разорван на три куска, дом готов, охрана предупреждена, Панкратов на телефоне. Не хватало одного — отмашки. Дня, когда Дроздов будет занят с утра до ночи и физически не сможет контролировать Елену.

Телефон я держал рядом с подушкой.

Перед самым сном встал попить воды и, проходя мимо окна, машинально глянул вниз, во двор.

Белая «Веста» стояла под фонарём. На том же месте, что и позавчера, и неделю назад. Тёмная, тихая, неживая на вид. Может, соседская. Может, давно брошенная. Но я знал точно, что нет.

Я постоял у окна, отхлебнул воды. Пусть стоит. Считать, кто там внутри и зачем, я буду завтра. Сегодня надо спать, что будет завтра — не знаю.

Я задёрнул штору и вернулся на диван.

* * *

Сообщение от Елены пришло когда я уже почти погрузился в сон.

Короткое, без лишних слов, видно было, что писала второпях. Завтра у Дроздова с утра — заседание комиссии, потом выезд на открытие чего-то с лентой и фотографами, вечером банкет в ресторане. Расписано по часам, муж сам с вечера ворчал, что день вылетит целиком. С восьми утра и до глубокой ночи он будет на людях, на виду, под камерами и при свидетелях. То, что нам нужно. Оптимально начать план в 9.

Значит, окно есть.

Я перечитал письмо дважды, удалил. Внутри было ровно и собранно — то состояние перед большой сделкой, когда вся подготовка уже позади и остаётся только последний шаг. Я написал короткий ответ. «Хорошо. В 9 начинаем».

Завтра.