Глава 18

Следующие несколько дней склеились в один длинный. Утром овсянка, пробежка с Бароном по парку, потом бокс. В боксе меня уже ждал очередной собственник гаража, мы жали руки, пили чай из термопода и ехали в МФЦ оформлять переход права. Вечером я доползал до дивана и выключался, пару раз прямо в джинсах. День сурка в серпуховском издании.

МФЦ я за эти дни выучил наизусть. Знал, в каком окне сидит регистраторша с грязно-бурой аурой хронического недосыпа, у какого терминала иконка «Услуги Росреестра» нажимается с шестого раза, в каком кулере вода теплее комнатной. Талончик, ожидание на жёстких стульях, подача документов, подписи, госпошлина. К третьему визиту я заполнял заявления быстрее, чем принтер успевал их выплёвывать. Регистраторша даже посмотрела на меня с подозрением. Видимо, люди, которые приходят оформлять гаражи через день, в её картине мира числятся где-то между риелторами и аферистами.

Собственники попадались разные.

Васёк оказался жилистым мужиком за шестьдесят, в кепке с выцветшим козырьком. Гараж ему переписал в свое время брат, и внутри за тридцать лет наросло содержимое целой жизни: лысая резина стопкой до потолка, верстак с тисками, банки с гвоздями всех калибров, ржавая канистра с чем-то, что когда-то было бензином. И как обязательный памятник воспоминаниям — одинокая лыжа. Вот не раз замечал этот атрибут то в гараже, то на балконе и каждый раз задавал себе вопрос — зачем?

— Ты только это, — он потоптался у ворот, когда мы уже обо всём договорились. — Игорь сказал, что никаких химзаводов…

— Никаких, — подтвердил я. — Под ангар. Ворота новые поставим, крышу общую. СТО тут будет.

— А. Ну тогда ладно. — Он помолчал. — Значит будет вторая жизнь на этом месте.

Аура у него в этот момент была интересная. Салатовое облегчение пополам с сапфировой нотой, тонкой, как нитка. Светлая печаль. Человек прощался с куском прошлой жизни и сам себе в этом не признавался. Когда деньги упали ему на карту и телефон в его руке дзынькнул, по салатовому пробежали золотые искры. Я дал ему неделю на вывоз барахла и пообещал, что «Яву» под брезентом, если решит продавать, посмотрю первым.

Сосед Пётр прошёл проще. А вот четвёртого собственника Палыч нашёл еле-еле — наследник из Чехова, гараж стоял мёртвым грузом лет восемь. Этот торговался. Зудящая желтовато-бурая рябь висела вокруг него всю дорогу до МФЦ, и на языке у меня стоял вкус старой меди. Я накинул двадцать тысяч сверху и не стал жалеть. Дешевле, чем потом смотреть, как Орлов покупает этот же гараж. Тут нужна была скорость.

К третьему дню мои финансы показали дно. До самого низа, правда, не достали — вклад с бабушкиной подушкой я не тронул бы и под дулом, — но просело крепко. Предыдущие транши с крипты ушли в сделки целиком, наличная заначка похудела до неприличия. Зато я стал собственником четырёх прилегающих к боксам Палыча гаражей. Ну, почти стал. Регламентированные девять рабочих дней Росреестра никто не отменял, но сделки были заключены, договора подписаны, деньги ушли.

Палыч ходил по территории довольный, как кот Маркиз после сметаны. Мерил шагами будущий ангар, прикидывал, где встанет общий электрощит. Я смотрел на него и думал, что Орлову теперь окружать особо нечего. Кольцо не сложилось.

* * *

С Лерой за эти дни говорили дважды. Один раз коротко, днём, между МФЦ и боксом. Второй раз вечером, нормально — я жарил картошку с луком, прижав телефон плечом к уху.

— Ты как там, землевладелец? — В её голосе слышалась улыбка. — Скупаешь Серпухов по кусочкам?

— Только нужные куски. Четыре гаража. Звучит, конечно, не как «Золотая миля».

— Не скажи. У меня знакомый в девяносто восьмом начинал с ларька у вокзала. Сейчас у него три торговых центра.

— Вот видишь. А у меня уже целых четыре гаража. Опережаю график.

Она засмеялась. Потом рассказывала про узбекский контракт, про новую партию ткани, про то, что секретарша Маша наконец научилась варить ей кофе без сахара. Я слушал, переворачивал картошку и ловил себя на том, что мне хорошо просто от звука её голоса. Без интерфейса, без аур. По старинке.

— Ладно, землевладелец, не буду мешать твоему ужину. Слышу же, что шкворчит. Целую.

Бабушка позвонила сама, один раз. Я увидел на экране «Бабушка» и взял трубку.

— Геннадий? Здравствуй. Это бабушка, — произнесла она тоном диктора центрального телевидения.

Я чуть не заржал в голос. После того вечера в Дубках она держала конспирацию так, что любой безопасник Каспаряна пустил бы слезу умиления. Подчёркнуто официально, по имени из паспорта, никаких «Максимушек». Раз договорились, что знают двое, — значит, знают двое, и точка.

— Здравствуй, бабуль. Как гортензии?

— Стоят. Укрыла, как ты велел, Алиса твоя мне заморозки вперёд сказала. — Пауза. — Геннадий, я вот всё спросить хотела. Ты тогда, перед разговором нашим… зачем коробочку из розетки выдернул?

— Бытует мнение, что она подслушивает.

— Да ну. Коробочка же.

— Бабуль, сама коробочка — может, и нет. А вот если умелец взломает аккаунт, он включит режим радионяни и будет слушать твою избу из любой точки мира. Для понимающего человека это задача на вечер.

На том конце повисла тишина. Потом бабушка сказала с чувством:

— Ишь ты. С виду коробочка, а ушастая. — И добавила, понизив голос: — Я её теперь на ночь выключаю. От греха. — Я не смог сдеражать смех.

Поговорили ещё про крышу — не течёт, Жилины сделали на совесть, — про кота, который повадился спать в новом кресле-качалке и качает его сам, отталкиваясь лапой от подоконника. Прощаясь, она помолчала секунду и сказала тихо:

— Береги себя… внучек.

Без имени. Конспираторша.

* * *

В один из вечеров я вылез из душа, вытер голову и увидел на телефоне пропущенный. Номер не из списка контактов, незнакомый. ХуКолз — приложение с названием, за которое его создателям до сих пор должно быть слегка неловко, — высветил подпись: ООО «АвтоЛайн».

Я сел на диван с полотенцем на шее и посмотрел на экран внимательнее.

Хм. Неужто сам Орлов звонил?

Вряд ли. Люди калибра Вадима Сергеевича сами номер не набирают, у них для этого есть прослойка. Юрист, помощник, человек с нейтральным голосом и заготовленным текстом. Скорее всего, после истории с гаражами кто-то из его конторы получил задание «выйти на контакт и прощупать». Четыре сделки за три дня под носом у скупщика — такое не списывают на совпадение.

Перезванивать я не стал.

В переговорах первым перезванивает тот, кому нужнее. Я свои гаражи купил, бумаги в Росреестре, позиция зафиксирована. Хочет поговорить — наберёт ещё раз, а лучше приедет. На своей территории, при своих камерах и при Толяне с монтировкой в зоне доступа разговаривать сильно приятнее.

Я кинул телефон на подушку и пошёл доедать ужин. Засыпал с ощущением хорошо сделанной работы. Зря, как выяснилось. Расслабляться мне было рано.

* * *

Проснулся я не от будильника.

Нижняя челюсть простреливала так, что отдавало в горло. Я ещё не открыл глаза, а рука уже прижималась к щеке, и в первые секунды я честно не понимал, что происходит. Потом понял. Зуб.

Боль шла волнами, в такт пульсу. Каждый удар сердца отзывался в челюсти, словно кто-то медленно, с чувством, вкручивал в кость саморез. Между ударами она притворялась тупой и ноющей, копила силы и на следующем толчке снова вспыхивала добела, прошивая от десны до уха. Я сел на диване и обнаружил, что перед глазами плывёт. Реально плывёт — обои с цветочками шли волнами, как асфальт в июльскую жару.

— С-сука, — выдохнул я в пустую комнату.Доковылял до кухни, набрал в кружку холодной воды из-под крана, подержал у щеки. Полегчало. Секунд на десять боль выключилась почти полностью, и эти десять секунд были лучшим, что случалось со мной за неделю. Потом вода нагрелась, и саморез пошёл на новый виток.

Я ходил по кухне с кружкой, в которую намешал ложку соли с ложкой соды. Полоскал каждые пол минуты… помогало мало. Полгода я приводил это тело в порядок. Бегал, кушал гречку с куриной грудкой, убрал живот, нарастил мышцы. Про зубы не подумал ни разу. Идиот. Тело Гены досталось мне с полным пакетом бонусов: пломбы районной поликлиники образца нулевых, и одна из них, судя по ощущениям, этой ночью сдала позиции окончательно.

В прошлой жизни я забыл, как болят зубы. Там этим занимался вкрадчивый доктор в клинике на последнем этаже стеклянной башни, дважды в год, по графику, который вела моя помощница. Зубы Макса Викторова не имели права болеть — это был такой же актив, как часы и обувь.

Зубы Гены Петрова имели право на всё.

Я затуманенным взглядом открыл 2ГИС. Сортировка по рейтингу, фильтр по отзывам. Палец дрожал и попадал мимо иконок. Клиника на Ворошилова: четыре и девять, шестьсот с лишним отзывов, люди писали «спасли по острой боли» и «не разводят на лишнее». Для человека в моём состоянии — поэзия. Я позвонил.

— Стоматология, доброе утро, — голос девушки был свежим до неприличия.

— Доброе. — Говорить получалось через раз, челюсть отзывалась на каждое слово. — У меня острая боль. Очень. Можете принять побыстрее?

— Секунду… — эта секунда длилась, казалось, вечность. — Через сорок минут сможем, доктор как раз освободится. Подойдёт?

— Подойдёт.

— Назовите фамилию.

— Петров.

— Контактный телефон тот, с которого звоните?

— Да. Уже выхожу.

Я начал одеваться и прикинул маршрут до клиники. Минут семь на машине. Потом представил, как буду рулить, когда перед глазами плывёт, а правая рука самовольно тянется к щеке. Нет. С такой навигацией я доеду до первого столба. Или не дай бог не замечу пешехода.

Вызвал такси.

Таксист, вызывающий такси, — это как сапожник, который пришёл в обувной за ботинками, потому что свои каши просят. Машина приехала через четыре минуты, серый «Солярис», водитель попался молчаливый, и я был ему за это благодарен до глубины души. Сидел сзади, держался за челюсть и смотрел в окно.

По дороге я заметил странную вещь. Интерфейс молчал. Совсем. От водителя должно было тянуть хоть чем-то — утренней бурой скукой, раздражением на пробку, — но до меня не долетало ничего. Собственная боль глушила чужие эмоции не хуже Барона. Я мысленно отметил, что у лабрадора появился конкурент, и пожелал этому конкуренту сдохнуть как можно скорее.

* * *

Клиника занимала первый этаж жилого дома. Стеклянная дверь, крыльцо с пандусом, внутри — коробочка с бахилами, дальше светлая стойка, диванчик, кулер. Пахло мятой и чем-то стерильным. Девушка за стойкой глянула на мою перекошенную физиономию и всё поняла без слов.

— Петров? Анкету заполните, и сразу пройдёте.

Анкета была стандартная. Аллергии — нет. Гепатит, ВИЧ — нет. Хронические заболевания — тут я задумался. Графы «чужое сознание в теле» бланк не предусматривал. Поставил прочерк.

Врачом оказалась женщина лет сорока пяти, с короткой стрижкой и спокойными руками. Глаза выражали концентрацию хирурга за работой. На языке у меня сквозь боль пробился слабый холодок стали. Таким людям я доверяю сразу.

— Садитесь. Где болит?

— Справа снизу. — Я устроился в кресле. — По ощущениям — везде, но эпицентр там.

— Сейчас посмотрим. Откройте рот.

Она постучала зеркальцем по зубам. На шестом снизу я дёрнулся так, что чуть не покинул кресло вертикальным взлётом.

— Понятно, — сказала она ровно. — Снимочек сделаем.

В соседнем кабинете мне выдали свинцовый фартук, сунули в прикус пластинку и велели не шевелиться. Аппарат пискнул. Тело Гены при звуках стоматологического оборудования выдавало собственную реакцию: колени помнили районную поликлиннику, бормашину с ножным приводом и фразу «потерпи, мужик ты или нет». Я сидел и усмирял чужие рефлексы, как пугливую лошадь.

Через пару минут доктор смотрела снимок на мониторе.

— Ну что, Геннадий Дмитриевич. Пульпит. Старая пломба просела, под ней кариес дошёл до нерва. Нерв, по сути, оголён, поэтому так и реагирует. Будем чистить каналы, обрабатывать, пломбировать. Канала там два, возможно три, по снимку один прячется.

Дальше посыпались умные слова — механическая обработка, апекслокатор, временная против постоянной. Я кивал. Потом она назвала сумму.

Я согласился не раздумывая. После четырёх гаражей подряд, сумма ощущалась вполне физически. Но боль — лучший переговорщик из всех, кого я встречал. С ней не торгуются, ей подписывают первую же оферту.

— Делайте, — сказал я.

Укол она поставила куда-то под зуб. Тонкая игла, распирающий холодок в десне, потом щека начала деревенеть, наливаться ватой. И через пару минут боль выключили.

Просто выключили. Как рубильником.

Блаженство было такое, что я едва не сполз с кресла. Всё утро в челюсти жил саморез — и вот его нет, и тишина в собственной голове оказалась роскошью, которую я раньше получал бесплатно и не ценил.

— Лучше? — спросила доктор, не отрываясь от лотка с инструментами.

— Вы даже не представляете насколько.

— Представляю, — сказала она. — Открывайте.

Следующие полчаса я провёл с открытым ртом, изучая потолочную лампу. Визжала бормашина, шумела вода, слюноотсос деловито хлюпал у щеки, ватные валики меняли друг друга. «Сплюньте». «Открываем». «Потерпите, сейчас неприятно будет». Неприятно не было — было никак, щека и полчелюсти принадлежали кому-то другому.

В кресле, между прочим, отлично думается. Говорить не можешь, телефон недоступен, бежать некуда. Я лежал и перебирал вчерашний пропущенный от «АвтоЛайна». Если Орлов звонит после гаражей — значит, силовой сценарий он пока отложил и пробует разговаривать. Это хорошо. Разговаривающий Орлов предсказуемее молчащего. Вопрос только в формате: предложение продать, предложение войти в долю или вежливое «вы перешли черту». Под бормашину все три варианта раскладывались спокойно, почти уютно.

— Готово, — сказала доктор и отъехала на стуле. — Временную пломбу поставили, прикус сейчас проверим. Накусите бумажку.

Я накусил. Подточили, ещё раз накусил, порядок.

— Анестезия отойдёт через час-полтора, — она стянула перчатки. — Может слегка поныть до вечера, это нормально. Если что — обезболивающее, любое, которое вам подходит. Теперь дальше. Я вас записала на профчистку на следующую неделю, у вас камень приличный. И у вас три кариеса, пока маленькие. Долечить нужно, не затягивайте, вы видели, чем это кончается. Как раз после чистки поставим постоянную пломбу.

— Вот же ж, — сказал я половиной рта.

— Все так говорят, — кивнула она без улыбки, но серебро в её ауре на секунду подёрнулось тёплой золотистой искрой.

На ресепшене я расплатился картой, взял талончик на чистку и вышел на крыльцо.

* * *

Апрель снаружи работал на совесть. Солнце, подсохший асфальт, в лужах у бордюра плавало голубое небо. Я решил пройтись до дома пешком — тут идти-то было всего ничего, а после кресла хотелось двигаться.

Полщеки у меня не было. В смысле — была, но чужая, резиновая. Я попробовал улыбнуться своему отражению в витрине «КрасногоБелого» и больше так делать не стал: на меня оттуда посмотрел человек, которому я сам не продал бы и жвачку.

Шёл и прикидывал остаток дня. Никуда не еду. Вообще никуда. Отлежусь, заварю чай и буду пить его через левый угол рта, посмотрю записи с камер бокса, позвоню Толяну. Имею право: человек, переживший пульпит и четыре сделки с недвижимостью за одну неделю, заслужил один диванный вечер.

Уже у дома телефон брякнул эсэмэской.

Я вытащил его на ходу, глянул на экран — и остановился посреди тротуара.

«Елена Д.»

Одно слово: «Дождь».

Кодовое слово. Ускоряемся. Мы договаривались держать связь через защищённую почту, спокойно и без следов, — а это пришло открытой эсэмэской, с обычного номера. Значит, до почты у неё нет времени. Или доступа. И то и другое означало, что у Елены Дроздовой что-то случилось, и случилось сейчас.

Я сунул телефон в карман и прибавил шагу.