Глава 15

— Так. — Голос у меня стал ровным и жёстким, тем, каким я в прошлой жизни разруливал кризисы, когда всё горело. — Елена, слушай меня внимательно и делай, что говорю. Дети где?

— По комнатам… по углам забились… дочь плачет…

— Сын дома?

— Дома, дома…

— Зови сына. Пусть тащит ближайший стол, комод, что тяжёлое — и подпирайте дверь дополнительно. Стула мало. Тяжёлое к двери, поняла?

— Да… да, сейчас… — Она отняла трубку, я услышал, как она зовёт сына, срывающимся голосом, и как тот отзывается — испуганно, но собранно.

— Дальше. — Я уже встал, натягивал кроссовки одной рукой, зажав телефон плечом. — У тебя тревожная сумка собрана? Документы, деньги, карты — есть где-то наготове?

— Есть! — В голосе мелькнула опора, за которую можно ухватиться. — Я собрала, давно собрала, стоит в гардеробной, как ты сказал!

— Молодец. Хватай её. Документы на детей тоже. Наличные, карты — всё бери. И одевайтесь по-быстрому, минимум вещей, не тряпки собирай, а самое нужное.

Ещё один удар по двери на фоне, треск. Елена всхлипнула.

— Гена, а куда мы?

— На вокзал. — Я схватил ключи от машины со стола, сунул в карман. — Серпуховский железнодорожный, знаешь где? Такси вызывай прямо сейчас, не жди. Едьте на вокзал, я там буду через пятнадцать минут. Не в свою машину — в такси, чужое, чтоб не палиться. Поняла?

— Поняла… такси, вокзал, пятнадцать минут…

— Всё, действуй. И не бойся. Он пьяный, координация ни к чёрту, дверь он вам будет ковырять до утра. Вы успеете десять раз уехать. Двигайте.

Я сбросил, не дожидаясь ответа, — ей сейчас было не до вежливости, ей надо было бежать. И тут же, на ходу, влезая в куртку в тёмной прихожей, набрал следующий номер.

Ройтман. Герман Аркадьевич.

Гудки шли долго. Час ночи как-никак. Я уже думал, что не возьмёт, но на седьмом или восьмом трубку сняли, и хриплый со сна голос произнёс:

— Геннадий. Что случилось в такое время?

— Герман Аркадьевич, простите, что бужу. — Я запирал дверь квартиры, спускаясь по лестнице через две ступени. — Дроздов сорвался. Пьяный, узнал про Светлану, дома дебош, жену чуть не покалечил. Она с детьми сейчас уходит. Я забираю их с вокзала.

На той стороне повисла пауза — короткая, я почти слышал, как адвокат просыпается окончательно, как включается его холодная профессиональная голова.

— Так. — Голос стал сухим и собранным, ни следа сна. — Куда вы их везёте?

— Пока не знаю. Думал…

— Ко мне в офис. Тверская. — Он не спрашивал, он распоряжался. — Там есть где разместить, есть охрана в здании, есть сейф с документами. Везите прямо туда, я выезжаю. Дети напуганы?

— Напуганы.

— Понятно. — Он помолчал, и я услышал, как он вздохнул. — Ну что ж. Папку теперь хоть на выброс. Тихого сложения полномочий не выйдет — он сам себе всё сжёг сегодня ночью. Ладно. Это даже упрощает дело, хотя и грязнее выйдет. Везите людей, Геннадий. Об остальном подумаем на месте.

— Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Не благодарите. Просто довезите их целыми.

Он отключился. Я выскочил во двор, в холодную апрельскую ночь, где под фонарём поблёскивала белая «Киа». Мигрень ещё держалась, тупой болью в затылке, но её я сейчас не замечал.

Двор был пуст. Я дёрнул дверцу, плюхнулся за руль, повернул ключ. Мотор схватился с полуоборота. Я вырулил из-под окон Виталика, вывернул на пустую ночную улицу и вдавил газ.

Пятнадцать минут до вокзала. Успею за двенадцать.

Спать — потом.

* * *

Ночной Серпухов лежал пустой, как выключенный. Светофоры мигали жёлтым, у «Пятёрочки» на углу горела одинокая витрина, и больше — ничего. Я гнал по Ворошилова, потом по Джона Рида, и мигрень стучала в затылке ровно в такт разметке. Таблетка своё отработала наполовину и сдалась.

Ну и денёк выдался. Утром бабушкины караси, днём мужик с отцовскими часами, вечером Марина с голубцами, а под занавес — пьяный депутат, выламывающий дверь собственного туалета. Кто-то там наверху явно решил проверить меня на износ. Проверяйте, ребята. Тело у Гены выносливое, а я упрямый.

К вокзалу я долетел за двенадцать минут, как и обещал себе. Привокзальная площадь была освещена мертвенным белым светом, у входа дремали два таксиста в своих машинах, и голуби где-то под козырьком возились, как будто им тоже не спалось.

Такси с Еленой подъехало через четыре минуты. Я узнал их раньше, чем открылась дверца, — интерфейс дотянулся и выдал мне картину, от которой заломило зубы.

Чёрная кайма. Плотная, густая, по всему контуру её ауры, и на языке у меня осёл вкус металла. Ужас. Так фонят люди, которые несколько часов подряд думали, что сейчас умрут. Рядом — рваное синее пятно поменьше, всё в ледяных иглах. Дочка. И третье — старательная серая сталь, натянутая поверх того же синего льда. Сын. Пацан держал лицо изо всех сил, и под этим лицом у него всё ходило ходуном.

Я вышел, открыл багажник своей машины. Елена выбралась из такси первой — в пальто, наброшенном поверх домашнего платья, простоволосая. На запястье у неё, когда она подхватила сумку, мелькнула свежая ссадина. Я сделал вид, что не заметил. Пока.

— Гена. — Голос у неё сел до хрипа. — Гена, мы…

— Всё, вы уже здесь. — Я забрал у неё сумку, кивнул детям. — Грузимся. Сумки в багажник, сами назад. Поехали, по дороге всё расскажете.

Сын молча перетаскал вещи. Дочка — в куртке поверх пижамных штанов с какими-то мультяшными котами — залезла на заднее сиденье и вжалась в угол. Синий лёд в ней колол меня даже через спинку кресла. Елена села рядом с детьми, посередине, и обняла обоих сразу, как наседка.

— Телефоны, — сказал я, трогаясь. — Ваш, Елена, выключить совсем. Детские — в авиарежим.

— Зачем? — спросил сын. Первый раз подав голос.

— Затем, что папа ваш — человек со связями, а я человек осторожный. — Я вырулил с площади на пустую дорогу. — Пьяный он до утра, а утром протрезвеет и начнёт соображать. Пусть соображает в пустоту.

Елена завозилась, выключила аппарат. Экран погас, и мне показалось, что ей от этого стало легче — как будто она обрезала провод, по которому до неё дотягивался тот рёв из-за двери.

* * *

До МКАДа я шёл ровно, без лихачества. Трасса ночью была почти голая — фуры, редкие легковушки, и мы. В салоне резонировало так, что хоть форточку открывай: три перепуганных человека в замкнутой коробке — это, я вам скажу, тот ещё компот. Чёрная кайма Елены, синий лёд детей, и всё это варилось вокруг меня, оседая на языке металлом пополам с чем-то кислым.

Минут десять ехали молча. Потом Елена заговорила — тихо, глядя в затылок моему креслу.

— Он приехал около одиннадцати. Пьяный, как тогда. С порога начал орать. Про Российскую. Про квартиру. — Она сглотнула. — Что квартира пустая, что платила я, что он всё выяснил. Что я крыса, что я его предала, что я… — Голос споткнулся. — Дальше не буду при детях.

— Не надо, — согласился я.

— Он схватил меня за руку, я вырвалась. Он полез в сервант, начал бить посуду. Сервиз мамин, тридцать лет стоял. — Она сказала это ровно, и вот от этой ровности мне стало не по себе больше, чем от слёз. — Потом пошёл в туалет, а я… я даже не думала. Просто захлопнула и стул подставила. А потом позвонила вам.

— Правильно позвонили.

— Он там остался, — сказала дочка вдруг из своего угла. Тонко, надтреснуто. — Он же выберется. Он злой будет.

— Выберется, — подтвердил я, глядя на дорогу. — Проспится на полу, встанет с головой как чугунный радиатор и обнаружит пустой дом. И знаешь, что он сделает первым делом?

— Что?

— Испугается. — Я поймал её взгляд в зеркале. — Потому что он всю жизнь пугал других, а теперь всё перевернулось. Такие, как твой папа, страшные только пока их боятся. Вы перестали. Всё, его главный инструмент сломался.

Дочка помолчала, переваривая. Синие иглы в ней потихоньку начали таять — не все, лишь по краям. Сын смотрел в окно, и стальная плёнка на нём чуть отпустила.

— А куда мы едем? — спросил он.

— В Москву. К адвокату. Герман Аркадьевич Ройтман, лучший из тех, кого я знаю. У него в офисе есть где переночевать, там охрана, и туда ваш отец не дотянется даже трезвый и с разбега. — Я перестроился, обходя фуру. — Поспите, а утром будем думать головой, а не нервами.

— Адвокаты ночью не работают, — буркнул сын. Недоверие в нём было здоровое, пацанье, и мне оно даже понравилось.

— Этот работает. Я его разбудил, и он уже едет в офис. — Я усмехнулся. — За что мне потом придёт счёт, от которого я поседею. Но оно того стоит.

Сын хмыкнул. Первая человеческая реакция за всю дорогу.

Дальше километров тридцать ехали в тишине, и тишина эта менялась на глазах. Дочка уснула первой — привалилась к матери, и синий лёд в ней растворился до тонкой дымки. За ней поплыл сын, честно боровшийся со сном минут пять и продувший всухую. Осталась Елена. Она не спала — сидела, обнимая обоих, и смотрела в темноту за стеклом.

— Геннадий, — сказала она совсем тихо, чтобы не разбудить детей. — Светлана. Он же теперь…

— Светлана в безопасности. Далеко, под охраной поселка, и следов туда нет. — Я говорил так же тихо. — Он нашёл пустую квартиру и вашу оплату. Всё. Дальше ниточка обрывается.

— Точно?

— Елена. Мы эту ниточку сами обрезали, тремя пересадками. Так что точно.

Она выдохнула. И вот тут по чёрной кайме прошла первая трещина — сквозь неё проступило салатовое, слабенькое, как рассада в марте. Облегчение. На языке у меня металл разбавился чем-то травяным.

— Я всё думала, что успею. — Она говорила в темноту, не мне даже. — Дети разъедутся к лету, я подготовлюсь, уйду тихо, по-умному. А оно вот как. Посреди ночи, в тапках.

— По-умному редко получается, — сказал я. — Жизнь вообще плохо читала наши планы. Зато вы ушли живая и с детьми, а это главный пункт любого плана. Остальное — техника.

— Техника, — повторила она. И, помолчав: — Я вам этого не забуду, Гена. Что бы дальше ни было.

Аналитик внутри меня встрепенулся и застучал костяшками: инсайдер по Дроздову теперь наш насовсем, привязка личная, прочнее любого контракта. Я его выслушал и попросил заткнуться. Женщина в тапках, с двумя спящими детьми, только что вырвалась из горящего дома. Считать её активом я буду потом. Если вообще буду.

— Спите, — сказал я. — До Тверской ещё час. Я разбужу.

Она не уснула, конечно. Но глаза закрыла, и чёрная кайма к московским огням истончилась до серой полосы. Терпимо. С серым люди живут.

* * *

Тверская ночью была подсвечена, как витрина, и так же пуста. Я припарковался во дворе делового здания — Ройтман скинул мне код от шлагбаума, пока мы ехали. В двух окнах на четвёртом этаже горел свет.

Охранник на входе был предупреждён, сверил мою фамилию со списком и кивнул на лифт. Дети шли сонные, дочка вцепилась в материн рукав. Елена несла сумку сама, отказавшись отдать.

Ройтман встретил нас в коридоре у дверей офиса. Свежая рубашка, ни следа сна на лице — как будто глубокая ночь была его обычным приёмным временем. Аура индиго, глубокая и ровная, и на языке у меня возник чай с лимоном. От одного его вида становилось спокойнее, я это ещё по первой встрече помнил.

— Елена, полагаю. — Он коротко наклонил голову. — Герман Аркадьевич. Проходите, у меня всё готово.

Офис оказался больше, чем я его помнил по дневному визиту. За приёмной и кабинетом обнаружился коридор, а в нём — две двери, за которыми были обычные жилые комнаты. Кровати, застеленные свежим бельём, шкаф, в нише — кухонька с чайником и микроволновкой, дальше душ. Ройтман перехватил мой взгляд.

— Не удивляйтесь, Геннадий. Я это спланировал ещё при ремонте. Во время больших процессов я сам тут живу неделями — домой ездить бессмысленно, четыре часа сна дешевле тратить здесь. — Он открыл дверь второй комнаты. — Ну и клиенты бывают разные. Некоторым по ходу дела становится опасно ночевать по своим адресам. Так что помещения обжитые, не пугайтесь.

— Мы не пугаемся, — сказала Елена. — Мы сегодня лимит испуга выбрали на год вперёд.

Ройтман посмотрел на неё с коротким профессиональным интересом — так, наверное, ювелир смотрит на камень, который принесли в газетке, а он оказался приличным.

— Это хорошо, что вы шутите. Значит, работать сможем. — Он показал рукой. — Дети — сюда, вы — в соседнюю. В холодильнике еда, чайник горячий. Заприте дверь изнутри, если так спокойнее, хотя внизу охрана и на этаже сигнализация. Утром поговорим обстоятельно, а сейчас — спать. Это, кстати, распоряжение адвоката. Им положено подчиняться.

Дочка уже плыла — сын довёл её до кровати, буркнул нам «спасибо» и утащил сумки. Елена задержалась в коридоре. Постояла, глядя на нас двоих, и салатовая рассада в её ауре разрослась, забирая остатки серого.

— Я не знаю, что говорят в таких случаях, — сказала она.

— Спокойной ночи, — подсказал Ройтман. — В таких случаях говорят «спокойной ночи». Остальное — завтра.

Она кивнула и закрыла за собой дверь. Щёлкнул замок. Я стоял и слушал этот щелчок, и было в нём что-то окончательное — как точка в конце очень плохой главы её жизни.

— Кофе, Геннадий? — Ройтман уже шёл в кабинет. — Судя по вашему лицу, вам нужен либо кофе, либо реанимация, а реанимации у меня увы нет.

* * *

Кабинет у него был из тех, где даже воздух казался юридически выверенным. Полки с томами, стол без единой лишней бумажки, два кресла для посетителей. Ройтман поставил передо мной чашку, себе заварил чай — с лимоном, я даже не удивился, — и сел напротив. Часы на стене показывали десять минут четвёртого.

— Ну-с. — Он отпил и поставил чашку. — Давайте разбирать, что мы имеем. А имеем мы, Геннадий, подарок. Скверно упакованный, с ночным дебошем и перепуганными детьми, но тем не менее подарок.

— Я примерно так и подумал по дороге, — сказал я. — Но хочу услышать вашу раскладку.

— Извольте. — Он откинулся в кресле. — Мы с вами месяц строили тихий сценарий. Папка в сейфе, разговор с глазу на глаз, сложение полномочий по состоянию здоровья, отъезд. Красиво, чисто и без шума. Этот сценарий сегодня ночью умер. Пьяный человек, выламывающий дверь с криком «убью», в тихие сценарии не помещается. — Он поднял ладонь, предупреждая. — И слава богу. Потому что тихий сценарий имел один дефект, который меня грыз с самого начала: он оставлял Дроздова целым. Уехал бы, отсиделся, вернулся через три года под другой вывеской. А теперь целым он уже не останется.

— Разбирайте по пунктам, Герман Аркадьевич.

— По пунктам. — Он загнул палец. — Первое, срочное. Утром — фиксация. У Елены ссадина на запястье, вы видели?

— Видел.

— И я видел, хоть она её рукавом прятала. Утром едем в травмпункт, здесь, в Москве, фиксируем. Плюс её заявление: угроза убийством, статья сто девятнадцатая. Двое несовершеннолетних… — он осёкся, — виноват, дочь несовершеннолетняя, сын уже взрослый. Оба свидетели. Соседи наверняка слышали, дом не в чистом поле стоит. Подавать будем грамотно, с дублем в прокуратуру, чтобы в Серпухове бумага не испарилась, как в прошлый раз испарилось заявление Светланы.

— В Серпухове у него полиция ручная.

— В Серпухове — да. Поэтому серпуховской полицией мы ограничиваться не будем. — Ройтман загнул второй палец. — Второе, главное. Развод. И вот тут, Геннадий, начинается музыка. Семьдесят процентов «Драйв-Сервиса» оформлены на Олега Константиновича. Если доля приобретена в браке — а по срокам, думаю, так и есть, я проверю даты регистрации, — то это совместно нажитое имущество. При разделе Елене отходит половина. Тридцать пять процентов компании.

Я поставил чашку. Вот теперь картинка сложилась целиком, и она мне нравилась.

— Корпоративный конфликт изнутри, — сказал я медленно. — Совладелец с тридцатью пятью процентами имеет право на документы. На всю отчётность, на все договоры. А прокуратура как раз запросила его финансы за три года.

— Именно. — Ройтман позволил себе улыбку, узкую, как разрез ножом. — Сейчас Дроздов от проверки отбивается, тянет, теряет бумаги, его московский адвокат за пятьдесят тысяч в час пишет отписки. А представьте, что внутри компании появляется участник, который сам, добровольно, с полным правом несёт документы куда следует. Елена жила с этим человеком много лет. Она знает, где у него что лежит, лучше его бухгалтера. Дом, кстати, тоже делится. И машины. И тот строящийся комплекс на месте вашего сгоревшего сервиса — я посмотрю, на кого оформлена земля.

Меня качнуло — от усталости и от масштаба разом. Дроздов своими руками, одним пьяным вечером, запустил механизм, который отгрызёт от него половину всего. Мы месяц строили осадные башни, а он взял и сам открыл ворота изнутри.

— Есть нюанс, — сказал я. — Согласие Елены. Она вчера ещё хотела просто уйти тихо. Война через раздел — это годы, это суды, это он будет огрызаться.

— Будет, — согласился Ройтман. — Поэтому решать ей, и давить я не стану. Но вот что я вам скажу по тридцатилетнему опыту. Женщина, которая ночью подпирает дверь стулом, спасая детей от мужа, наутро просыпается другим человеком. Тихо уйти хотят те, кто ещё боится. Она сегодня свой страх израсходовала. Посмотрим утром, но ставлю на то, что она скажет «да» раньше, чем я закончу объяснять.

— Третье, — сказал я. — Депутатство.

— Третье — депутатство. — Он кивнул. — Ночной дебош с заявлением по сто девятнадцатой — это конец политической карьеры в любом городе размером меньше Москвы. Горсовет его сожрёт с удовольствием, у него там конкуренты застоялись. Тот же Корнилов, который вас репостил. Достаточно, чтобы информация дошла до прессы, и…

— Вот тут стоп, Герман Аркадьевич.

Он поднял бровь. Я помолчал, подбирая слова. Про Захарова я рассказывать не собирался — ни имени, ни ведомства, ничего. Но учитывать его было надо.

— Есть человек. Из структуры, скажем так, серьёзной. Настолько, что спорить с ней у меня желания нет. — Я смотрел ему в глаза. — Этот человек недавно дал мне понять, что Дроздов у его людей на карандаше. И попросил, дословно, «без фейерверков». Депутат кому-то там наверху ещё интересен. Живьём и на свободе, до поры.

Ройтман откинулся, сцепил пальцы. Индиго вокруг него потемнело на тон — он думал, и думал быстро.

— Понятно, — сказал он наконец. — Тогда прессу дозируем. Никаких бомб, никакой Анны Игоревны с расследованием на разворот — пока. Заявление, травмпункт, развод, раздел — всё это тихие процессуальные вещи, они фейерверком не считаются, это просто гражданин защищает семью и имущество. Против такого ваш серьёзный человек возражать не должен. Наоборот. — Он усмехнулся. — Ослабленного фигуранта брать удобнее. Мы им, можно сказать, дичь подкармливаем.

— А папка?

— А папка меняет назначение. — Он кивнул в сторону сейфа. — Была тараном, станет щитом. Светлану, как договаривались, не трогаем ни при каком раскладе, это условие железное. Но если Олег Константинович в процессе развода решит играть грязно — давить на Елену, прятать активы, подкупать судью, — папка ложится на стол переговоров. Мне хватит показать ему опись содержимого. Он умный человек, когда трезвый. Поймёт.

Я допил кофе. За окном Тверская начинала сереть — до рассвета оставалось всего ничего. Голова гудела, но сквозь гуд пробивалось редкое чувство хорошо сходящегося пасьянса.

— Значит, так, — подытожил я. — Утром — травмпункт и заявление. Параллельно вы запускаете развод и считаете раздел. Пресса молчит до отмашки. Елена с детьми живёт у вас, пока не найдём вариант спокойнее. Светлана вне игры. Папка в сейфе. Всё остальное Дроздов доделает за нас сам — с его-то темпераментом и его-то похмельем.

— Формулировка исчерпывающая. — Ройтман встал, прошёл к окну. — Знаете, Геннадий, что мне во всём этом нравится больше всего? Мы ведь ничего ему не подстроили. Ни одной провокации, ни одной подставы. Он всё сделал собственными руками. Сжёг ваш сервис, изнасиловал девочку, потерял жену, устроил дебош. Мы просто аккуратно подставляем корзины под то, что с него сыплется. — Он обернулся. — Я в профессии тридцать лет, и такие дела — редкость. Обычно приходится хоть немного пачкаться. Тут — стерильно.

— За стерильность заплатил Лёха Курочкин, — сказал я. — Так что я бы не радовался вслух.

Ройтман помолчал. Кивнул.

— Справедливо. Прошу прощения. — Он вернулся к столу, записал что-то в ежедневник. — По пожару, кстати, тоже сдвинем. Показания Елены о делах мужа плюс её статус в разводе — у следователя Таракановой появятся новые основания. Лосев в СИЗО, Семён под подпиской, а теперь ещё и жена фигуранта готова говорить. Цепочка до заказчика короче не бывает.

— Если Елена согласится.

— Согласится. — Он закрыл ежедневник. — Она мать. Дроздов вчера напугал её детей. Такое, Геннадий, женщины не прощают вообще никогда. Он мог украсть у неё что угодно — молодость, деньги, тридцать лет жизни. Но он полез к детям. Всё, приговор он себе подписал сам, мы только оформим.