Глава 14

До Серпухова я дотянул на автопилоте.

Виски ломило так, будто мне туда с двух сторон вкручивали саморезы. Заказ с Сергеем, который отца похоронил, выпил из меня всё, что было, до донышка. Я знал эту цену. Глубокий сеанс эмпатии не проходит бесплатно, за него всегда прилетает счёт мигренью, и счёт этот я сейчас чувствовал каждым ударом пульса в затылке.

Машину я оставил во дворе, кое-как втиснув между «Ленд Крузером» Виталика и чьей-то «Ладой». Заглушил мотор, посидел минуту, прижавшись лбом к прохладному пластику руля. Хотелось одного — доползти до дивана, закинуться таблеткой и провалиться в темноту. Без снов и без всех проблем что навалились на меня.

Двор был пустой. Валерьич в своём окне на первом этаже не курил — редкость. Я медленно пошел к подъезду, нашаривая в кармане ключи, и голова гудела так, что цифры на домофоне слегка расплывались.

Три этажа дались мне тяжело. На площадке второго я даже остановился, отдышался, как дед какой-то. Тело Гены за эти месяцы окрепло, живот ушёл, плечи налились — но против мигрени ему было нечего противопоставить.

А на моей площадке, у двери в тридцать седьмую, стояла женщина.

Я её узнал не сразу. Секунду мозг тупил, подсовывая варианты — соседка, свидетель Иеговы, или просто ошиблась квартирой. А потом Генина память шевельнулась, глухо, из самой глубины, и выдала имя раньше, чем я осознал.

Марина.

* * *

Она стояла спиной к лестнице, опираясь на дверной косяк. Небольшая дорожная сумка на молнии валялась у ног. В руках — телефон, который она стискивала так, будто это была последняя опора в жизни. Услышала мои шаги, обернулась.

И интерфейс, несмотря на мигрень, несмотря на то, что я был выжат досуха, всё равно включился. По инерции, как рефлекс.

Лицо у неё было заплаканное. Настоящие слёзы, размазанная тушь, покрасневший нос. Тело человека, который действительно рыдал, а не изображал. Но аура.

Аура выдавала всё.

Поверх бледного, водянистого фона отчаяния — а оно было настоящим, тут не поспоришь — ходила бурая рябь. Мутная, вязкая, как помои в ведре. Расчёт. Прикидка. А по краю, тонкими прожилками, пробивалась лимонная желтизна, и на языке у меня, сквозь горечь недавнего заказа, осела жжёная резина. Ложь. Она ещё рта не открыла, а уже лгала — не словами, самим своим стоянием тут, самой позой обиженной жертвы.

— Гена. — Голос дрогнул, надломился на нужной ноте. Отрепетировано. — Гена, слава богу. Я думала, ты не придёшь.

Я остановился на верхней ступеньке. Мигрень била в виски, и от этого я реагировал медленнее обычного, тупее. Может, оно и к лучшему. Меньше эмоций, больше наблюдения.

— Марина, — сказал я ровно. — Ты тут какими судьбами?

Она шагнула ко мне, вытянув руки, будто хотела обнять. Я чуть отстранился — не демонстративно, просто корпус увёл. Она это заметила, и в буром мелькнула короткая красная искра. Раздражение. Быстро погасла.

— Гена, я всё поняла. — Слова полились гладким отработанным потоком. — Я такая дура была, господи, какая же я была дура. Этот Андрей… он оказался не тем, за кого себя выдавал. Совсем не тем. Я обманулась, Гена. Клюнула на его «Прадо», на магазин этот, а он… — Она всхлипнула, промокнула глаза тыльной стороной ладони. — Он выгнал меня. Просто выставил. Как вещь. Сказал, надоела.

Бурая рябь при слове «выгнал» подёрнулась чем-то новым — тёмно-багровым, свинцовым. Обида. Настоящая обида, но не на себя, а на Андрея. За то, что он посмел выкинуть её первым. Что она не успела спрыгнуть сама, красиво, на подготовленную площадку.

Я молчал и смотрел. Голова раскалывалась, но эта картинка меня почему-то отрезвляла лучше любой таблетки. Как будто интерфейс, включившись, дал мне холодную воду в лицо.

— И ты сразу ко мне, — сказал я.

— А к кому мне ещё? — Она подняла на меня глаза, полные слёз, и в них было столько наигранной беспомощности, что мне стало почти неловко. За неё. — Ты же… ты же мой муж был, Гена. Ты меня любил. По-настоящему. Не как этот. Я вспомнила, как нам хорошо было. В самом начале. Помнишь? Мы же были счастливые.

Жжёная резина стала гуще. Лимонная рябь заплясала по всей ауре, забивая даже отчаяние. Каждое слово про «счастливые» и «любил» было ложью чистой воды, и она сама это знала, но проговаривала ровно то, что, по её расчёту, должно было меня зацепить.

И самое паршивое — Гена, настоящий Гена, в этой ситуации бы зацепился. Я это чувствовал остаточной памятью тела. Где-то на дне сидел рефлекс — виноватость, тоска, желание, чтоб она вернулась, чтоб снова стало «как раньше». Тот терпила, который полтора года назад молча собрал ей вещи и смотрел, как она уезжает на чужом «Прадо» в Подольск.

Но за рулём этого тела сидел я. И меня в прошлой жизни разводили люди покрупнее Марины. Марго вон, красивая как с обложки, целовала меня перед погружением, поглаживая испорченный баллон. После такой школы читать серпуховскую манипуляторшу — как ребус для дошкольников решать.

— Марин, — сказал я и сам удивился, до чего спокойно прозвучало. — А документы у Андрея не забыла? Или всё с собой?

Она моргнула. Сбилась с ритма. Такого вопроса в её сценарии не было.

— Ч-что?

— Документы, говорю. Паспорт, всё такое. С собой?

— Д-да, с собой… А при чём тут…

— Просто уточняю. — Я потёр висок. Саморез в затылке провернулся ещё на пол-оборота. — Тебе, я так понимаю, ночевать негде, вот и приехала.

Она уцепилась за это, как утопающий.

— Гена, мне правда некуда идти. — Слёзы полились гуще, и часть их, я видел, была настоящей — от жалости к самой себе. — Мама в Рязани, к ней не поеду, она мне всю плешь проест. Подруги… ну какие подруги, разбежались все. А тут ты. Ты квартиру снимаешь.

Ага. В том то и дело, что снимаю. Тридцать три квадрата с розовыми обоями в цветочек, диваном-книжкой, у которого пружина торчит, и клеёнкой с подсолнухами на кухне. Нашу же она полтора года назад спустила непонятно на что ради лысого Андрея с его «Прадо» в кредит. А теперь эти тридцать три квадрата вдруг стали важны для неё.

— Квартиру, — повторил я.

— Ага. — Она закивала, обрадовавшись, что я вроде повторяю за ней. — Гена, я же ничего не прошу. Ну, пожить пока. Пока на ноги встану. Я работу найду, я устроюсь. Я тебе готовить буду, как раньше. Помнишь мои голубцы? Ты же любил.

Бурая рябь при слове «пожить» вспыхнула ярко, целеустремлённо. Вот оно. Ядро всего спектакля. Не любовь, не раскаяние, не тоска по мне. Плацдарм. Тёплое место, куда можно заползти, зализать раны после Андрея, отсидеться, оглядеться — а там, глядишь, и новый вариант нарисуется. Я в этой схеме был перевалочной базой. Складом временного хранения обиженной женщины.

И знаете, что самое смешное? Голубцы её я даже вспомнить не мог. Ни вкуса, ни запаха. Потому что это была не моя память, а Генина, и Гена, видимо, старательно её из себя вытравливал полтора года.

— Марин, — начал я, и она подалась ко мне, уже почти торжествуя. — Ты сейчас не меня вспоминаешь. Тебе просто нужна крыша над головой. Я тут ни при чём.

Аура дёрнулась. Лимонная желтизна на секунду схлынула, обнажив под собой чистую злость — красную и острую. Но она удержалась. Профессионально удержалась, надо отдать должное. Слёзы включились с новой силой.

— Как ты можешь так говорить? — Голос зазвенел, надломился. — Я к тебе с открытой душой, а ты… Я думала, ты человек. Я думала, ты меня поймёшь. Столько лет вместе прожили, а ты меня на порог не пускаешь? Как собаку выгоняешь?

Вот и пошло давление. Классика жанра. С раскаяния на вину, с вины на «ты плохой человек, а я несчастная». Схема старая, как мир, и работала бы она на Гене как часы. Он бы сейчас уже мялся, извинялся, открывал дверь.

Я привалился к перилам, потому что стоять было тяжело, голова гудела набатом.

— Пущу переночевать, — сказал я. — Одну ночь. На диване. Но топпер заберу себе. Утром вызову тебе такси до вокзала, дам денег на билет до Рязани. К маме.

— Я не поеду к маме!

— Тогда куда захочешь. Билет мой, направление твоё. — Я говорил медленно, каждое слово давалось через боль в висках. — Но жить ты тут не будешь. Ни неделю, ни месяц. Одна ночь.

Она замолчала. Смотрела на меня, и я видел, как в ней идёт быстрая работа — прикидка, пересчёт, поиск нового угла атаки. Аура металась, буро-красная, с всполохами лимонного. И вдруг она сменила тактику. Опустила плечи, сгорбилась, и голос стал тихим, вкрадчивым.

— Гена. Ты изменился. — Она смотрела на меня почти с любопытством. — Раньше ты другой был. Мягкий. А теперь вон какой… жёсткий. Что с тобой стало-то?

Хороший вопрос, Марин. Ох какой хороший. Я чуть не заржал, несмотря на мигрень. «Что стало» — да ничего особенного. Просто человек, который в этом теле, полгода назад захлебнулся на глубине двадцать три метра и с тех пор его сложно растрогать историей про голубцы.

— Повзрослел, — сказал я. — Заходи, раз приехала. Только тихо. У меня голова раскалывается.

Я открыл дверь, пропустил её вперёд. Она подхватила сумку, вошла, и я по тому, как она оглядывалась, понял — прикидывает. Оценивает. Где что стоит, что изменилось с последнего визита, есть ли признаки новой женщины. Взгляд цепанул за кактус на подоконнике, на телевизор, скользнул к кухне.

— Ремонт бы тебе сделать, — обронила она. — Обои поменять надо.

— Разберусь.

Я прошёл на кухню, налил из-под крана воды в стакан, достал из шкафчика упаковку от мигрени. Выдавил таблетку, проглотил, запил. Марина стояла в дверях кухни, наблюдала.

— А деньги-то откуда? — спросила она вдруг. — На такси, на билет. Ты вроде на мели был всегда. Сервис сгорел, долги…

Бурая рябь дёрнулась остро. Вот теперь пошёл настоящий интерес. Не ко мне — к моему кошельку. Она учуяла, что что-то изменилось, что у бывшего таксиста-неудачника вдруг завелись деньги, и в ней зашевелился хищник.

— Заработал, — сказал я коротко. — Таксую. Сервис открыл новый.

— Новый сервис? — Глаза у неё загорелись, и лимонная желтизна мигом отступила, вытесненная жадным золотисто-бурым. — Свой? Ты хозяин?

— Хозяин.

— Гена. — Она шагнула ко мне, и голос снова потеплел, потёк мёдом. Только это был фальшивый мёд, синтетический, я его вкус уже наизусть выучил. — Гена, ну вот видишь. У нас же всё может быть хорошо. Ты хозяин, я тебе помогу. Я в бухгалтерии соображаю, я тебе бумаги вести буду. Мы же команда. Были когда-то.

Она подошла совсем близко, положила ладонь мне на грудь. И вот тут я чуть не отпрянул — потому что от прикосновения интерфейс полыхнул синхронизацией, и мне в голову хлынуло чужое. Обрывки. Мелькнуло лицо Андрея, орущего что-то, мелькнула пачка денег, мелькнул расчёт — холодный, липкий, как жаба. «Пересижу тут, оклемаюсь, а сервис-то денежный, глядишь и приберу к рукам, дурак он был всегда, дурак и остался».

Я аккуратно снял её руку со своей груди. Взял за запястье, отвёл, отпустил.

— Не надо, Марин.

— Что «не надо»? — Она захлопала глазами, изображая непонимание.

— Не надо мне про команду. — Голова гудела, но говорил я твёрдо. — И про бухгалтерию не надо. И про сервис, который денежный. Я через тебя вижу, Марина. Всю тебя. До донышка.

Она замерла. И в ауре плеснуло настоящим — испугом. Тонкой ледяной иглой. На секунду ей стало не по себе, будто я и правда заглянул ей под черепушку. А потом испуг сменился злостью.

— Ты о чём вообще? — Голос стал резким, слёзы высохли моментально, как их и не было. — Что ты видишь? Ты нормальный вообще?

— Нормальный. — Я сел на табурет, потому что стоять уже не мог. — Марин, давай без спектакля. Ты не ко мне приехала. Ты приехала пересидеть, потому что Андрей тебя выкинул, а больше идти некуда. Я для тебя — тёплая нора. Не человек, нора. И как только ты поймёшь, что тут кормёжки не будет, ты сбежишь к первому, кто предложит получше. Я это знаю. Ты это знаешь.

Она стояла, сжав кулаки. Тушь снова потекла, но теперь от злости, не от жалости.

— Значит, вот как. — Голос задрожал. — Значит, я к тебе, а ты меня носом тыкаешь. Ах ты… Да я на тебя полжизни угрохала! Терпела ту квартиру убогую, диван наш продавленный, вонь постоянную гаражную от тебя! А ты!

Вот теперь маска слетела окончательно. Лимонная рябь исчезла — врать больше не имело смысла. Осталась чистая, ржаво-красная агрессия, и на языке у меня заскрежетало железом. Настоящая Марина. Без грима.

— Терпела, — согласился я спокойно. — И ушла. К Андрею с «Прадо». Полтора года назад. Всё правильно сделала, Марин. Каждый выбрал своё. Я тебя ни в чём не виню.

Это её сбило. Она рассчитывала на скандал, на встречные обвинения, на то, что зацепит меня за живое и в горячке я дам слабину. А я не давал. Мне было спокойно. Ну, насколько может быть спокойно человеку, у которого голова раскалывается на части, а перед ним истерит бывшая жена его тела.

— Не винишь, — процедила она. — Благородный какой. А сам небось бабу завёл. Городскую какую-то.

— Завёл, — не стал отпираться я. — Хорошая женщина. Не про твою честь.

— Да пошёл ты! — взвизгнула она, и Валерьич этажами ниже, наверное, вздрогнул. — Пошёл ты со своей бабой и со своим сервисом! Я думала, ты человек, а ты… Дай мне денег хотя бы! Ты же должен! Мы в браке были, у меня права!

Права. Приехали. С «я тебя люблю» до «дай денег, ты должен» — за пятнадцать минут. Быстро она.

Я встал. Прошёл в комнату, к тумбочке. Достал из ящика деньги — те, что держал на текущие, — отсчитал. Не поскупился, но и не расщедрился. Ровно на билет и на первое время. Протянул ей.

— Вот. На дорогу и на неделю. Больше не дам. И живи, где хочешь, только не тут.

Она выхватила купюры, пересчитала глазами, и в ауре мелькнуло удовлетворение — жадное и короткое. Хоть что-то урвала. Но злость никуда не делась.

— И это всё? — Голос сорвался. — За всё, что было?

— За всё, что было, ты уже получила, — сказал я. — Полтора года назад. «Прадо», Подольск, магазин стройматериалов, наша квартира. Твой выбор, Марин. Не надо теперь возвращаться и переигрывать.

Ночевать она не осталась.

Постояла ещё минуту, комкая деньги в кулаке, ища, чем бы напоследок ударить. Не нашла. Я стоял и смотрел на неё, усталый, с гудящей башкой, и в моём взгляде не было ни вины, ни жалости, ни злости — ничего, за что можно было бы уцепиться. Пустое ровное поле. Об него манипуляция разбивалась, как волна о бетон.

— Ненормальный ты, Гена, — сказала она наконец, тихо, почти с недоумением. — Совсем чужой стал.

— Может, и чужой, — согласился я. — Такси вызвать?

— Сама. — Она подхватила сумку, дёрнула молнию на куртке. — Обойдусь без твоего такси.

Она вышла, хлопнув дверью так, что кактус на подоконнике качнулся. Я услышал, как её каблуки застучали вниз по лестнице — быстро, зло, обиженно. Потом хлопнула подъездная дверь.

Тишина.

Я постоял посреди комнаты, слушая, как в висках пульсирует боль, и как медленно оседает в квартире эмоциональное эхо. Бурый мутный шлейф её злости и расчёта висел в воздухе, липкий и неприятный. Знал я это — сильные эмоции оставляют облако минут на тридцать-сорок. Придётся дышать этой дрянью, пока не выветрится.

Я открыл форточку на кухне. Впустил холодный вечерний воздух. Сел на табурет, уронил голову в ладони.

Знаете, что странно? Мне не было ни горько, ни жалко. Ни капли. Полтора года назад Гена, глядя на её спину в дверном проёме, наверное, чувствовал, как рвётся что-то внутри. А я не чувствовал ничего, кроме усталости и лёгкого послевкусия — как будто выпил прокисшего молока и вовремя выплюнул.

Терпила Гена умер бы, чтоб её удержать. Макс Викторов её просто отсёк. Аккуратно, без крови, как хирург. Дал денег на дорогу — не из жалости, из порядочности, чтоб не гнать человека в ночь совсем пустым. И закрыл дверь. Навсегда.

Идиот я был бы, если бы повёлся. Богатый идиот, который в прошлой жизни держал в голове расписание частных терминалов, а тут чуть не купился на историю про голубцы, которых даже не помнил. Ну, не купился же. И на том спасибо.

Таблетка потихоньку разбирала мигрень. Боль отступала, растворялась, оставляя после себя ватную пустоту. Я поднялся, сполоснул стакан, поставил его в сушилку. Форточку прикрыл, оставив щель. Бурое облако Марины редело, вытягивалось наружу вместе с воздухом.

Диван-книжка встретил меня знакомым скрипом. Я не стал раздеваться — сил не было. Стянул только кроссовки, лёг поверх покрывала, закинул руку за голову. В темноте потолок расплывался серым пятном.

Вот и всё. Точка. Не многоточие, как полтора года назад, когда Гена оставил дверь приоткрытой в надежде, что она передумает. Точка. Жирная и окончательная.

Глаза закрывались сами. Я успел подумать, что завтра надо бы всё-таки заехать в «Диагност», глянуть на ту серую машину, которую Толян засёк. И что через пару дней паспорт уже будет готов. И что Лере про Марину я, пожалуй, рассказывать не стану — незачем.

А потом провалился.

* * *

Спал я, кажется, минуты две.

По ощущениям — только-только веки сомкнулись, только тьма затянула, тёплая и мягкая, без снов, без воды, без бабушкиной печки. И тут же — звонок.

Телефон дребезжал на полу у дивана, где я его бросил. Экран горел в темноте и резал глаза. Я нащупал его, поднёс к лицу. Цифры на часах — начало первого ночи. Значит, проспал я всё-таки часа три, не две минуты. Но легче от этого не было ни капли.

Номер незнакомый. Хотя нет — знакомый. Елена. Дроздова.

Сон слетел мгновенно. Аналитик внутри поднялся, отряхнулся, включился в работу раньше, чем я поднёс трубку к уху. Елена звонит в час ночи. Такого не было. Значит, что-то случилось.

— Да.

— Гена! — Голос у неё был не свой. Задавленный, сорванный, на грани. Даже через телефон, где интерфейс не работал, я слышал в нём чистый ужас. — Гена, он узнал. Про Светлану. Он узнал, он пьяный, он мебель бьёт, он меня убьёт, он…

— Стоп. — Я сел на диване, спустил ноги на холодный пол. Голова ещё гудела, но соображала. — Елена. Дыши. Где он сейчас?

— В туалете! — Она почти кричала шёпотом, если так можно. — Я его заперла, я стул подставила под ручку, а он там, он дверь выбивает, он пьяный вусмерть, он еле стоит, но он бьёт, он бьёт по двери, Гена, я не знаю, сколько она продержится…

Я услышал на фоне глухой удар. Потом ещё один. И пьяный рёв, неразборчивый и в чем-то животный.