Глава 19

Утро у Леры началось со стратегической сессии.

Она стояла перед зеркалом с двумя вешалками и выбирала жакет на переговоры — серый или синий. Совета она не ждала: при свидетеле мысль у неё просто работала чётче. Я сидел на краю кровати и честно исполнял роль свидетеля.

— Серый строже, — рассуждала она. — Зато синий новый.

— Бери оба. Переоденешься в засаде.

— Болтун. — Синий уехал обратно в шкаф. — Сам-то куда сегодня?

— В Москву. К Ройтману заскочу, потом по мелочи.

— Опять шпионские дела?

— Архивные. Сдаю кое-что на хранение.

Она глянула на меня поверх вешалки, но копать не стала. Выучила уже: подробности от меня приходят с задержкой, как посылки из Китая, но приходят всегда.

За завтраком она листала почту и параллельно ругалась вполголоса на ташкентскую отгрузку, я пил кофе и не мешал. Хорошее у нас выходило утро. Обыкновенное. Я в прошлой жизни за такие утра не дал бы и рубля, потому что понятия не имел, что они бывают.

— Тринадцать дней, — сказала вдруг Лера, не поднимая глаз от телефона.

— Чего тринадцать?

— До самолёта. Я сегодня уже зачеркнула клеточку и посчитала. — Она отложила телефон. — И не смей говорить, что это детский сад.

— Я молчу.

— Вот и молчи. У меня в календаре десять лет жили только отгрузки и налоговые даты. Клеточка с пальмой смотрится среди них дико. Мне нравится.

— Через неделю нарисуй рядом вторую пальму. Для устойчивости.

— О. — Она посмотрела на меня с уважением. — А ты умеешь в романтику, оказывается. Странным способом, но умеешь.

Разъехались в девятом часу: её кроссовер с «Камри» Володи в кильватере ушёл в сторону Полянки, я вырулил на трассу к центру. Флешка лежала во внутреннем кармане куртки. Я чувствовал её вчера весь вечер и сегодня всё утро — как больной зуб, который пока молчит, но о себе напоминает.

По дороге я в последний раз перебрал варианты. Банковская ячейка отпадала: договор, паспорт, камеры, след в базе. Вокзальные автоматы я разлюбил после истории с блокнотом — приезжаешь за своим имуществом, а у ячейки уже дежурят внимательные люди с фотографиями. Оставался Ройтман. Адвокатский сейф, адвокатская тайна и человек, понимающий слово «конфиденциальность» без словаря.

Иван, кстати, молчал уже какую неделю. Каспарян тушил швейцарский пожар, отбивался от экспертиз, и таксист из Серпухова в его картине мира временно потерял значение. Меня это устраивало целиком, но расслабляться после истории с Зитнером я себе запретил отдельным приказом по организации.

Москва пустила без вопросов. Ориентировка гуляла по Серпухову, а здесь я был обычным мужиком на белой «Киа», каких на любом перекрёстке пруд пруди. Приятно иногда побыть статистикой.

* * *

В приёмной на Тверской снова стояла рабочая тишина. Ещё позавчера здесь жила целая семья: постоянно кто-то был на кухонке, дочка Елены рисовала за столом фломастерами. Теперь всё вернулось на казённые места, и только на шкафу у окна остался приклеенный скотчем рисунок — рыжий кот размером с бегемота. Ройтман его не снял. Я оценил.

— Геннадий. — Он вышел из кабинета сам, пожал руку. — Проходите. Кофе?

— Не откажусь.

Интерфейс тронул его на рукопожатии: ровное глубокое индиго и знакомый вкус чая с лимоном на языке. Внутри у этого человека был порядок. Таких аур я встречал считаное количество.

— Начну с новостей, они хорошие. — Ройтман сел за стол и подвинул мне чашку. — Квартира нашлась. Десять минут пешком отсюда, старый дом, тихий двор, третий этаж. Оформление прошло через людей, которым я доверяю больше, чем себе, фамилия Елены нигде не значится. Вчера вечером они переехали.

— Быстро вы.

— Возраст, Геннадий. В моём возрасте откладывать вредно — можно не успеть. — Он раскрыл ежедневник. — Дальше. Заявление в школу ушло сегодня утром: дочь до конца учебного года переводится на дистанционное обучение, по семейным обстоятельствам, справка приложена. Директор попался понимающий, лишних вопросов не задавал. Со старшим проще: парень взрослый, у него свои планы. Он у меня вчера, между прочим, попросил почитать что-нибудь по семейному праву. Я выдал учебник. Пусть лучше читает, чем сидит и воображает.

— Как они там? Обжились?

— Обживаются. — Ройтман побарабанил пальцами по столу. — Дочь в первый же вечер заняла подоконник, там подоконники широкие, старой постройки. А Елена позвонила мне утром и спросила, можно ли купить и повесить на кухне свои занавески. Представляете? Взрослая женщина спрашивает у адвоката разрешения на занавески. Двадцать лет человек согласовывал каждое движение. Отвыкать она будет дольше, чем разводиться.

— И что вы ей ответили?

— Что в этой квартире она может повесить хоть гамак. — Ройтман полистал ежедневник и остановился на какой-то странице. — Она вчера, к слову, произнесла фразу, которую я себе записал. Цитирую: «Я двадцать лет думала, что тишина в доме бывает только перед грозой. А она, оказывается, бывает просто тишина». Конец цитаты. Я такие вещи коллекционирую, Геннадий. Из них потом складываются лучшие речи в прениях.

— Циничный вы человек, Герман Аркадьевич.

— Я практик. Циники не вешают на шкаф чужих котов.

Крыть было нечем. Кот с бегемотьими габаритами взирал на нас со шкафа и явно чувствовал себя тут хозяином.

— А с разводом что?

— С разводом всё твёрдо, запускаю процедуру на этой неделе. Раздел посчитаем отдельно, и там ей причитается столько, что Олег Константинович сядет, когда увидит цифры. Пока, к сожалению, в переносном смысле. — Он позволил себе половину улыбки и тут же убрал её. — Тридцать пять процентов «Драйв-Сервиса» — совместно нажитое, тут его адвокату крыть нечем. А раздел доли — это оценка, а оценка — это доступ к финансовой документации за все годы. Прокуратура, полагаю, почитает её с интересом. Красота этой конструкции в том, что мы никого никуда не тащим: Елена просто забирает своё, а всё остальное происходит само.

— То есть развод у вас работает как отмычка.

— Развод у меня работает как развод, Геннадий. Отмычкой он становится исключительно по вине запертой двери. — Ройтман поправил очки. — А вот с уголовной частью Елена думает. И знаете, я ей не мешаю.

— Почему? — Я отставил чашку. — Он же ей жизнь в порошок стёр. Заявление лежит, запись лежит, справка из травмпункта лежит. Дави — не хочу.

— Вот именно, Геннадий. Дави не хочу. — Ройтман снял очки и неторопливо протёр их салфеткой. — За сорок лет практики я видел в её положении два сорта женщин. Сломанные и мстительные. Сломанных приходится собирать по частям, а мстительных — держать за локоть, чтобы не подожгли всё вокруг, включая собственных детей. Елена выпала из обеих категорий, что само по себе редкость. Она хочет выйти из этого брака целой. Растоптать мужа — желание отдельное, и его она в себе пока не нашла.

— После всего, что было?

— Двадцать лет, Геннадий. Половина её жизни. Раздавить его — значит расписаться в том, что вся эта половина ушла на чудовище. Психика подобные признания выдаёт по чайной ложке, большими порциями от них ломаются. Торопить бессмысленно и вредно: решение, принятое на качелях, стоит дёшево, а мне в деле нужна её твёрдая рука. Твёрдой она станет, когда качели остановятся сами.

Он говорил ровно, без нажима, и от эта ровность была убедительнее любой проповеди. Я подумал, что из Германа Аркадьевича получился бы страшной силы переговорщик по слияниям. Впрочем, он им, по сути, и работал — только сливались и поглощались у него не компании, а человеческие жизни.

— А если она его в итоге пожалеет?

— Тогда пожалеет с открытыми глазами: с разводом на руках, с деньгами, с детьми и с заявлением в моём сейфе. — Ройтман пожал плечами. — Это её право, и я его обеспечу. Знаете, как я для себя отличаю справедливость от мести? Результат справедливости можно спокойно показать детям. С местью этот фокус обычно не проходит. Елена это чувствует без всяких формулировок, поэтому и думает. Пусть думает. Заявление висит на стене, как ружьё, а висящее ружьё иногда работает лучше выстрелившего.

— Дроздов-то как? Притих?

— Дроздов забаррикадировался за московским адвокатом и передаёт через него сигналы о готовности к конструктивному диалогу. — Ройтман поморщился, как от кислого. — Перевожу на русский: протрезвел, оценил перспективы и пробует купить тишину. Рано ему. Пусть дозреет.

* * *

Кофе закончился, дело Елены тоже. Я покрутил пустую чашку и решил, что изящнее подводки уже не придумаю.

— Герман Аркадьевич. У меня вопрос не по делу. Личный.

— Слушаю.

— У меня есть носитель с информацией. Очень важной. Настолько важной, что дома я её больше держать не хочу, а банку доверить не могу. Мне нужно место, где она полежит — тихо и долго. И чтобы доступ был только у меня.

Ройтман посмотрел на меня поверх очков. Смотрел долго, секунд пять, и в его индиго за это время не шевельнулось ничего — так ровно светит хороший прибор.

— Геннадий, — сказал он наконец. — Я к своим клиентам отношусь щепетильно. Настолько щепетильно, что коллеги считают это старомодным чудачеством. Если вам нужно оставить вещь или информацию так, чтобы она никуда не делась и чтобы никто, кроме вас, к ней не прикоснулся, — можете рассчитывать на меня на двести процентов. — Он выдержал паузу и добавил: — Содержимое меня не интересует. Больше того, прошу вас о нём не рассказывать. Мне спокойнее не знать, вам спокойнее не говорить.

Этого заверения хватало с запасом. Максу Викторову похожие слова произносили люди из фирм с вековой историей, и стоили те слова тысячи долларов в час, а верил я им примерно наполовину. Сухому старику с Тверской я поверил сразу и целиком. Объяснить такое с точки зрения финансового анализа я не брался.

Я достал флешку и положил на стол.

Дальше пошла процедура, на которую стоило продавать билеты. Ройтман извлёк из ящика конверт плотной бумаги и опустил в него флешку. Клапан заклеил, разгладил костяшкой пальца. Потом развернул конверт ко мне.

— Распишитесь поперёк клапана. Дважды, в разных местах.

Я расписался. Он поставил рядом свою подпись — мелкую и колючую, потом накрыл все росчерки полосой прозрачного скотча.

— Вскрыть, не повредив подписи, нельзя, — прокомментировал он. — Метод дедовский, зато надёжнее электронных пломб: его видно глазами. Теперь условия. Выдам конверт либо вам лично в руки, либо по вашему письменному распоряжению с нотариальным заверением. Устные просьбы, звонки, посыльные и слёзные письма от вашего имени не работают, кто бы их ни принёс.

— А если с вами что-то случится?

— У моего нотариуса лежит инструкция на этот случай, конверт вернётся к вам. — Ройтман открыл сейф, положил конверт на верхнюю полку, и дверца закрылась с сытым щелчком. — Случиться, впрочем, ничего не должно. Я скучно живу, Геннадий, и очень внимательно перехожу дорогу.

Из офиса я вышел легче граммов на двадцать по весу и на полтонны по ощущениям. Плинтус в хрущёвке был уволен из хранилищ стратегического назначения без выходного пособия. Давно пора. Стратег, полгода державший главный калибр под батареей, — это анекдот, который я не расскажу никому и никогда, включая себя самого.

На улице апрель разошёлся всерьёз: солнце грело по-настоящему, у входа в кофейню напротив выставили первые столики. Я шёл к стоянке и ловил себя на том, что спина распрямилась сама, без команды. Оказывается, флешка весила килограммов сорок. Просто раньше я таскал её не в кармане.

По дороге аналитик внутри провёл короткую ревизию. Компромат разделён: рабочая часть ушла Захарову, главный калибр заперт у Ройтмана за двумя подписями и скотчем. Тетрадь Пашка сжёг, так что дома искать теперь нечего — приходите, граждане с корочками, любуйтесь на диван с пружиной. Расклад получался чистый, и от этой чистоты хотелось насвистывать.

* * *

У машины телефон тренькнул два раза подряд. Лера. Две ссылки без единого комментария.

По первой ссылке жили шорты до колена, спокойные, тёмно-синие. По второй — нечто оранжевое, в крупных ананасах, длиной заметно выше приличий. Третьим сообщением пришёл вопрос: «Какие тебе больше?»

Я посмотрел на ананасы, перевёл взгляд на синие и вернулся к ананасам. Те как будто делались ярче с каждым заходом. Чувствовался подвох, а где именно — понимай сам.

«Раз уж ты занялась вопросом всерьёз — выбери сама. Полностью тебе доверяю. Главное, чтобы тебе самой нравилось».

Ответ прилетел через минуту, звонком.

— Хитрец, — сказала Лера вместо приветствия. Голос у неё был довольный до неприличия. — Красиво съехал. Ни одного обязательства, сплошные комплименты. Учись, юротдел.

— Я старался.

— Между прочим, это была проверка. Ананасы я вставила специально.

— И как, прошёл?

— С отличием. Поэтому куплю обе пары. — В трубке зашуршали бумаги. — Будешь ходить по вилле в ананасах, я решила. Всё, у меня через пять минут переговоры. Вечером приедешь?

— Приеду. Ужин с меня.

— За это и держим. — Она засмеялась и отключилась.

До вечера оставалась ерунда дел, и я набрал Толяна. В сервисе было ровно: «Щит» катался по графику, серая машина не показывалась, записи стояли плотно на три дня вперёд, Дима с Мишей давно закончили с сезонной переобувкой и были у Толяна старшими куда пошлют. Про моё возвращение Толян спросил один раз и без нажима — всё понял ещё вчера.

— Ты, главное, на связи будь, шеф. Гайки мы и без тебя закрутим.

— Верю. Спасибо. Как там, кстати, Миша?

— Да как обычно. Он вчера клиенту выдал: «Мы посмотрим вашу ходовую». Мы! Растёт кадр.

Я отключился и поехал в супермаркет. День складывался из простых частей: конверт лежал в сейфе, семья Елены обживала тихий двор под чужой фамилией, две пары шорт двигались ко мне навстречу, а ужин требовал новых гастрономических покупок. Где-то на юге области по сменам гуляла ориентировка, но сегодня ей ловить было нечего.

* * *

К Лере я приехал в восьмом часу, с двумя пакетами и видами на ужин. Пока грелась духовка, я чистил овощи, а рыба лежала рядом в фольге и ждала своей очереди. Лера появилась в начале девятого — стянула жакет ещё в прихожей, прошла на кухню и заглянула мне через плечо.

— Серый победил? — спросил я.

— Серый порвал всех. Подписали на моих условиях, их юрист под конец только вздыхал. — Она достала из шкафа два бокала. — А у тебя как архивное дело?

— Сдано в архив. — Я отправил рыбу в духовку и выставил таймер. — Теперь эта штука лежит там, где до неё не дотянется никто, кроме меня. Можно спать спокойно.

— Даже не спрашиваю, что за штука.

— И правильно. Честно — так лучше.

Она кивнула без всякой обиды и села к столу с бокалом. Я рассказал ей то, что рассказать было можно: семья Елены переехала в нормальную квартиру, дочка доучится год на дистанционке, заявление лежит в надёжном месте. Лера слушала, подперев щёку ладонью, и янтарь в её ауре шёл лёгкой рябью — сочувствие пополам с чем-то очень личным.

— Знаешь, что странно? — сказала она. — Я эту женщину ни разу в жизни не видела, а болею за неё, как за свою. Ты рассказываешь, и у меня картинка: чужой город, чужая кухня и первое утро, когда никто не орёт. — Она повела плечом. — Дорогое утро. Я похожее помню. Неприятное чувство.

Про занавески я ей тоже рассказал. Лера помолчала, потом встала, подошла и молча поцеловала меня в висок. Пахло от неё духами и длинным рабочим днём, и я в очередной раз подумал, что с формулировками у неё лучше, чем у меня: некоторые вещи точнее всего говорятся вообще без слов.

За ужином она вытащила телефон и зачитала отпускной список. Маски с ластами куплены, переходник куплен, крем в пути, шорты обеих конфигураций прибывают в пятницу.

— Ананасы примеришь при мне, — предупредила она. — Это не обсуждается.

— А если не пойдут?

— Пойдут. У тебя фигура позволяет, я проверяла. — Она отпила вина и сощурилась. — Завтра уже двенадцать дней, между прочим. Клеточку зачеркну перед сном.

* * *

Вадим Сергеевич Орлов не любил цифры, которые переставали расти.

Квартальные отчёты лежали перед ним ровной стопкой, и цифры в них были приличные. Двенадцать сервисов работали как часы, потоки шли, люди воровали в пределах допустимого. Год назад его бы это устроило. Теперь он смотрел на стопку и видел потолок: рынок в области был выбран до дна, каждый следующий процент роста стоил дороже предыдущего. Автосервисы своё отработали. Умный человек отличается от жадного тем, что чувствует этот момент заранее, — а Орлов считал себя умным, и оснований для обратного жизнь пока не предъявляла.

С мусорными подрядами дело обстояло хуже. Москва закручивала экологию всерьёз: с нового года штрафы выросли втрое, по двум полигонам шли проверки, и знакомые люди в министерстве разводили руками — тема на контроле, помочь не можем. Орлов иллюзий не питал. Мусор кормил его десять лет, но актив дешевел с каждым месяцем, и продавать его следовало, пока водились покупатели.

Покупатель, собственно, уже нащупывался: люди вице-мэра Игнатьева осторожно интересовались полигонами с самого марта. Орлов не торопился и держал цену — пусть дозреют. Торговаться он умел терпеливо, по-стариковски, и числил это умение среди главных своих капиталов. Вопрос стоял в другом: деньги от будущей продажи требовалось куда-то ставить, а ставить их в области было уже некуда.

Зато на другом конце этой же истории росло всё, что мусор чистило. Фильтры, очистные сооружения, промышленная вентиляция, экологический аудит — каждый новый штраф превращался в чей-то контракт на оборудование. Деньги перетекали туда, это было видно невооружённым глазом, а Орлов всю жизнь зарабатывал именно на перетоках. Проблема имелась одна: в промышленные тендеры с улицы не пускали. Туда требовалось юрлицо с историей и с репутацией, за которую не стыдно, а репутация его собственных контор годилась для области и не годилась для серьёзных заказчиков.

Чужое юрлицо. Чистое, с допусками и с хозяином, который не сможет отказать.

Орлов открыл сейф и достал блокнот.

Блокнот был старый, в потёртой коже, и цены не имел. Тридцать лет фамилий. Половина этих людей считала, что Орлов им когда-то помог. Вторая половина боялась, что он поможет кому-нибудь против них. Многие фамилии уже никого не стоили — кто спился, кого закопали. Зато некоторые выросли, тихо и в стороне от больших драк, и стоили теперь приличных денег.

На букве «Р» палец остановился.

«Романов Д. А. Фильтры. 97-й».

Орлов откинулся в кресле и позволил себе вспомнить. Вспоминать это он любил — как удачную партию, выигранную без единого хода.

Осень девяносто седьмого. Он тогда носил майорские погоны и сидел в кабинете с видом на заводской забор. Романов пришёл к нему сам — худой инженер под сорок, из вежливых. Арендовал угол в цеху умирающего завода, собирал там промышленные фильтры и ухитрялся их продавать. К нему наведались ребята из бригады, работавшей тогда по всему району, посчитали его оборот на пальцах и дали неделю на размышление. Инженер размышлять не стал и понёс заявление в милицию.

Заявление Орлов принял. Выслушал и пообещал разобраться. Папка легла в ящик стола, и делать с ней Орлов не собирался ровным счётом ничего: лезть в дела этой бригады из-за инженера с фильтрами мог только идиот, а идиотом он не был даже в молодости.

А через три недели бригаду накрыли. Целиком, в один день — москвичи из РУБОПа полгода вели её по совсем другому эпизоду и наконец собрали урожай. Район выдохнул. Орлов прочитал сводку, подумал полчаса и набрал номер.

«Дмитрий Андреевич? Вопрос ваш закрыт. Работайте спокойно».

Романов приехал в тот же вечер, с коньяком и с мокрыми глазами. Коньяк Орлов не взял. Сказал: сочтёмся, жизнь длинная. И аккуратно, прямо при госте, вписал фамилию в блокнот. Жест этот он к тому времени уже отработал до блеска — люди понимали его без перевода и помнили дольше любых расписок.

С тех пор прошло без малого тридцать лет. Романов из угла в цеху вырос в «РомТех» — справку Орлов запросил ещё на прошлой неделе, и справка радовала. Оборот сто восемьдесят миллионов, допуски, выигранные тендеры, безупречная кредитная история. Единственный учредитель. Разведён, детей по базам не значится, наследников не просматривается, самому под семьдесят. Покупать такие компании бессмысленно: с уходом хозяина из них уходит главное. В такие компании нужно входить. Мягко, через старую благодарность, сначала деньгами на оборотку, потом совместным участием в паре тендеров — а дальше доля сама попросится в руки. Схема была обкатана на других фамилиях из этого же блокнота и сбоев не давала.

Про то, как заходить, Орлов думал недолго. Романов — человек старой закалки: долги помнит и скандалов не любит. Давить на такого грубо — только портить материал. Сначала обед, воспоминания, тост за девяносто седьмой. Потом, как бы между делом, вопрос про оборотные средства — у производственников с оборотными вечная беда, а деньги у Орлова как раз высвобождались из мусора и просились в работу. Дальше совместная заявка на какой-нибудь скромный тендер, для пробы пера. А через год Дмитрий Андреевич сам не заметит, как будет согласовывать с ним состав совета директоров. Наследников у человека нет, компанию оставить некому — по-хорошему, Орлов ему ещё и услугу окажет. Он любил сделки, в которых сам себе казался благодетелем.

Про серпуховского таксиста с его гаражами Орлов в эти дни почти не вспоминал. Тема была закрыта: поставки согласованы, экспансия остановлена, парень оказался умнее, чем положено таксисту, но на карте области он занимал клетку размером с ноготь. Промышленное направление лежало в другой папке и в другом масштабе. Пересекаться этим двум папкам было негде.

Орлов подвинул телефон и набрал номер из справки. Ответили после третьего гудка — голос немолодой, ровный, с лёгким вопросом в интонации: номер был Романову незнаком.

— Дмитрий Андреевич? Добрый вечер. Орлов беспокоит, Вадим Сергеевич. Из девяносто седьмого года.

В трубке стало тихо, и по этой тишине Орлов понял: вспомнили. Такие вещи не забываются, он на это и рассчитывал все тридцать лет.

— Вот и славно, что помните. Я, знаете, старею, сентиментальным делаюсь — старых знакомых перебираю. Дела у вас, слышал, идут прекрасно. Рад, искренне рад. Надо бы повидаться, Дмитрий Андреевич. Посидим, поговорим о жизни. Долг ведь, как известно, платежом красен, а у нас с вами долг старый, выдержанный. Такие — самые ценные.

Он слушал ответ, кивал и улыбался в пустом кабинете. Блокнот лежал на столе раскрытым, и напротив фамилии Романова появилась свежая пометка карандашом: «Обед. Четверг».