Глава 20

Несколько дней пролетели одним длинным тёплым днём. Утром кофе и сводка от Толяна, вечером Лера и чемоданные страсти. Я поймал себя на том, что перестал просыпаться в пять сорок по внутреннему будильнику паранойи. Организм решил, что в отпуск можно собираться заранее.

Чемодан Лера достала заранее — серебристый сундук на четырёх колёсах, размером с холодильник из Гениной хрущёвки. Она выкатила его на середину спальни, откинула крышку и начала носить к нему стопки. Стопки шли волнами: сначала светлое, за ним цветное, следом что-то шёлковое и обувь в отдельных мешочках.

Я сидел на краю кровати и минут десять честно молчал. Потом сломался.

— Лер. Мы едем на восемь ночей.

— Я в курсе. Вместе же выбирали.

— Восемь ночей — это купальник, тебе туника, мне вон твои ананасовые шорты, ну и паспорта с карточкой. Всё. Остальное там продаётся, стирается или отменяется за ненадобностью.

Лера выпрямилась над чемоданом с купальником в руках и вздохнула. Громко, педагогически.

— Ага, — сказала она. — Купальник и туника.

— Ну а что ещё?

— Платье на случай ужина в ресторане. Второе платье — на случай, если первое надоест. Аптечка, потому что твоё «там продаётся» — это аптека на тагальском языке и в сорока минутах на лодке. Крем до солнца, крем после солнца, крем от солнца и крем вместо солнца. Плащ, там сезон переменчивый. Обувь на вечер и обувь на камни. Шляпа.

— Шляпа, — повторил я.

— Шляпа, — с нажимом подтвердила она и уложила купальник к двум предыдущим. — Ген, ты пол жизни возил людей в аэропорт. Неужели ни разу не видел, как выглядит нормальный женский чемодан?

Видел. Женские, мужские, по семь штук на семью из трёх человек. А ещё я в прошлой жизни летал с одной сумкой через полмира, потому что остальное встречало меня на месте — заботами людей, получавших за это зарплату. Говорить об этом я, понятно, не стал.

— Сдаюсь, — сказал я. — Вопросов больше не имею.

— Вот и умница. — Лера присела на корточки, утрамбовала стопку ладонью и улыбнулась куда-то внутрь чемодана.

Эмоции на ней в эти дни было любо-дорого смотреть. Ровный тёплый янтарь с золотыми искрами по краю — как мёд, в котором размешали немного солнца. Человек ждал отпуска всем организмом, и организм отвечал взаимностью.

Я взял с тумбочки её список — бумажный, от руки — и дописал внизу печатными буквами: «ГЕНА. ШОРТЫ. ШЛЁПКИ. ПАСПОРТ. ВСЁ». Лера заглянула через плечо, фыркнула и поставила напротив галочку.

* * *

Толяну я звонил по утрам, с Лериной террасы. Сводки шли скучные, и это была лучшая новость: записи плотные, «Щит» катается по графику, серых машин у бокса нет, Миша сдал зачёты и требует новых задач.

В среду я решил, что хватит слушать доклады в одни ворота.

— Толь, вопрос есть. Стратегический. Время найдётся?

— Для стратегического найдётся. — На фоне звякнуло железо и стихло: отошёл от подъёмника. — Ну?

— Смотри. Гаражи мы выкупили, и стоят они мёртвым грузом. Ангар — это семь миллионов и непонятно сколько месяцев. А стены с землёй есть уже сейчас. Пройдись с Палычем по всем четырём, прикиньте, какие живые: у кого крыша держит, а у кого проводку тянуть заново. Живые — задействуем, не дожидаясь ангара.

— Под что задействуем?

— Под людей. Если есть на примете толковые парни на слесарку — подбирай. Запись у нас стоит на три дня вперёд, клиентов разворачиваем, а каждый развёрнутый клиент — минус выручка и плюс сарафан конкурентам. Заодно прикинь по оборудованию, что нужно на каждый бокс, хотя бы вчерне.

Толян умел молчать по-рабочему — я почти слышал, как у него в голове шуршит калькулятор.

— Есть два жестянщика, — выдал он наконец. — Гриша и Саня, пересекался с ними в Чехове, мужики с руками. Кузовщина и покраска, рихтуют оба как боги. У них аренда конская, хозяин цену ломит, они полгода воют. Дай им нормальные условия — перейдут не думая. А кузовной цех, шеф, это отдельные деньги. К нам после ДТП постоянно стучатся, и мы разводим руками.

Я прикинул. Диагностика, слесарка, шиномонтаж, кузовня — полный цикл. Клиент заезжает с бедой любого сорта и уезжает целым. Такое в радиусе тридцати километров водилось только у сетевиков, и то через губу.

— Отличная идея, Толь. Прямо отличная. И слушай, если площади позволят — в одном боксе ставим мойку. Вода есть, слив организуем. Мойка сама по себе копейка к копейке, зато гонит трафик: человек приехал помыться, а уехал с записью на диагностику.

— О как. — Толян хмыкнул. — Шеф, когда ты так говоришь, я вспоминаю, что ты вроде как таксист.

— Таксисты — они такие. Наслушаются умных пассажиров и давай. — Я перевёл дух. — Короче. По документам всё обговорю с юристом, чтобы люди были оформлены чисто, вплоть до кодов деятельности. С тебя — Палыч, обход, список по оборудованию и разговор с твоими жестянщиками. Добро?

— Добро, — сказал Толян. — Завтра и пойдём.

Я уже собирался прощаться, когда он кашлянул и завозился — я почти увидел, как он переминается там у верстака, подбирая слова.

— Ген. А у тебя-то самого всё нормально?

— Отбиваюсь, — сказал я. — А что, есть повод волноваться?

— Да как сказать. Менты приезжали. Позавчера. Говорить не хотел, но раз уж спросил… Двое в форме, вежливые до противного. Походили, поглазели, вопросы задавали пустяковые — а под конец спросили, где собственник. Я сказал: на деловой встрече по поставкам запчастей, когда будет — не знаю. Русик как раз накладные привозил, подтвердил: да, говорит, человек по поставкам мотается, я сам с ним неделями созвониться не могу.

— Русик молодец. И ты правильно сказал.

— Ага. — Толян помолчал. — Ген, я не лезу. Но они приезжали явно без интереса к запчастям, это и Мишке было понятно.

Врать ему не хотелось. Правда целиком в телефон не влезала.

— Есть накладки, Толь. Разберусь. Мне нужно немного времени, и в Серпухове мне пока лучше не светиться. Поэтому и рулю дистанционно.

— С депутатом поцапался снова?

— Да, есть такое.

— Понял. — Он выдохнул с облегчением: определённость устраивала его куда больше тумана. — Ладно. Мы тут стоим, гайки крутим, камеры пишут. Держись там, Гена.

— Стараюсь.

Я положил телефон на стол и посидел минуту, глядя на Лерин газон. Устная ориентировка, стало быть, никуда не делась — гуляла по городу и добралась уже до моей работы. Дроздов у Ройтмана в переговорах дозревал скверно, с брожением внутри. Аналитик сделал пометку насчёт сроков: пусть это решается либо до отпуска, либо вообще без меня. Второй вариант нравился мне больше. Система вполне могла пережевать депутата и в моё отсутствие.

* * *

В четверг я был в Москве по мелочам, и в разгар дня телефон засветился знакомым номером. Романов.

— Геннадий, добрый день. Не отвлекаю? — Голос ровный, и всё же в нём слышалась добавочная струнка. Просто так, поболтать, он с такой стрункой не звонил. — Хотел бы увидеться. Есть одна история, которой стоит поделиться. Не телефонная.

— Я в Москве. Могу через пару часов.

— Отлично. Приезжай в офис, я до вечера здесь.

* * *

Романов встретил меня у двери, пожал ладонь. Интерфейс отозвался знакомым глубоким сапфиром, океанской ровной толщей, в которой этот человек жил постоянно. Сегодня поверх сапфира шла мелкая беспокойная рябь, а на языке к мёду с горчинкой подмешалась полынь. Дмитрия Андреевича что-то грызло, и он, судя по ряби, сам ещё не решил, датчик там барахлит или мотор.

— Чай будешь? — Он уже щёлкал чайником. — Тамара с чабрецом и какими-то листьями передала — я не вникаю, но получается лучше магазинного.

— Буду.

Заваривал он неторопливо, по-стариковски основательно: прогрел заварник, отмерил, залил, накрыл полотенцем. Я не торопил. За месяцы знакомства я усвоил: слова Дмитрий Андреевич заваривает по чайной технологии, в правильном порядке и без спешки.

Чай действительно оказался хорош — травяной, с луговым духом. Мы выпили по полчашки за разговором о погоде и фильтрах, и только потом он отставил чашку и сцепил пальцы на столе.

— Геннадий. Я тут сегодня обедал с одним человеком. Дела кое-какие обсуждали, к тебе отношения не имеющие. — Он посмотрел мне в глаза. — Человек, скажу тебе, влиятельный. В прошлом был при определённой власти. Сейчас при деньгах и при связях, что часто одно и то же.

Рябь на его сапфире участилась. Я молчал и слушал.

— Разговор был долгий, обо всём понемногу. И в какой-то момент он — между делом, понимаешь, между супом и горячим, чисто для поддержания беседы — упомянул свежую историю. Про таксиста, который влез в чужую семейную драму к местному депутату. Так и сказал: «влез в чужую семейную драму». Подавал как городскую байку. Посмеялся даже: чего только не бывает, простой водила, а шороху навёл.

Полынь на языке теперь была и моя собственная.

— Имён он не называл. И города тоже, — продолжил Романов. — Я, разумеется, не переспрашивал: с такими людьми переспрашивать вредно, у них каждый твой вопрос ложится в картотеку. Кивнул, посмеялся где положено, разговор ушёл дальше. Но, Геннадий… — Он чуть подался вперёд. — Я больше чем уверен, что он имел в виду тебя. Слишком всё сходится. И я хочу, чтобы ты это знал. Ты уж поосторожнее.

Он не стал выспрашивать, что за драма и куда я влез. Сидел напротив, немолодой человек с горбинкой на носу — моей горбинкой — и передавал мне разведсводку, добытую случайно и стоившую ему, судя по ауре, не один десяток сожженных нервных клеток. Знал он при этом достаточно: и про Дроздова с пожаром, и про Светлану на его собственной даче. Одно с другим он, конечно, связал — и ни словом этого не показал.

— Спасибо, Дмитрий, — сказал я. — Обязательно буду.

— Вот и хорошо. — Он откинулся на спинку, и рябь чуть улеглась: доложил, снял с себя груз. — Больше мне добавить нечего, да и не нужно, наверное. Ты взрослый, дела твои — твои. Просто… — он повёл рукой, подбирая слово, — когда при мне такие люди упоминают моего сына, пусть и не зная, что он мой сын, мне это не нравится. Физически.

Слово «сын» он произнёс буднично, между делом — и у меня внутри тихо щёлкнуло, как реле. Полгода назад этот человек репетировал у зеркала фразу «я думаю, что я ваш отец». Теперь говорил «мой сын» так, будто всю жизнь только это и говорил.

— А человек-то что за человек? — спросил я как можно ровнее. — В общих чертах.

Романов помолчал. Я видел, как он взвешивает — причём взвешивал он объём, а само решение принял раньше.

— Старый знакомый. Ещё с девяностых. — Он повертел чашку за ручку. — Когда-то сильно мне помог, в очень скверной ситуации. С тех пор мы почти тридцать лет не виделись, и вдруг звонок: старею, говорит, старых знакомых перебираю — давай пообедаем. Пообедали. Вспомнили молодость. — Он усмехнулся краем рта, и веселья в усмешке было на копейку. — Имя называть не стану, не обижайся. Секрета особого нет, просто я отвык раздавать чужие имена. Да и тебе оно вряд ли что-то скажет.

Тут он ошибался, но проверять это вслух я не стал. Аналитик уже работал на полных оборотах, и работа выходила неприятная. Влиятельный человек из бывших властных, осведомлённый про историю с таксистом и семейной драмой — историю, которой по всем раскладам полагалось сидеть внутри очень узкого круга. Список кандидатов получался коротким, как некролог, и на первой его строчке стояла фамилия владельца зеркально-стальной ауры со вкусом морской воды.

Дальше логика упиралась в стену. Орлову неоткуда знать про Романова. Про тест на отцовство знали двое — я и отец. Ну и лаборатория, если считать пробирки. Выходит, если обедал Орлов, то обед был не про меня. Тогда про что? Промышленник, фильтры, оборот сто восемьдесят миллионов… Данных не хватало, а гадать на кофейной гуще я отучился ещё в прошлой жизни: гуща врёт.

— Дмитрий, — сказал я. — Тогда и от меня совет. Тоже в общих чертах и тоже без имён.

— Слушаю.

— Когда человек из девяностых, которому ты когда-то был обязан, через тридцать лет вдруг становится сентиментальным — это повод насторожиться. У таких людей ностальгия всегда идёт с приложением на подпись, просто приложение показывают не сразу. — Я смотрел ему в глаза. — Если он в ближайшее время предложит что-то деловое — оборотные деньги, долю, совместный тендер, любую помощь по старой памяти, — не отвечай быстро. Вообще ничего не отвечай быстро. Возьми паузу и посоветуйся. Хоть со мной, хоть с юристом. Можно с Тамарой: судя по чаю, она человек основательный.

Романов смотрел на меня секунды три. Потом в сапфире тепло шевельнулся янтарь.

— Я тридцать лет в бизнесе, Геннадий, — сказал он мягко. — Но вслух мне это говоришь первым ты. Остальные считают, что старику виднее. — Он кивнул, серьёзно, по-настоящему. — Договорились. Быстро — ничего.

Чай мы допили уже за разговором о моей шиномонтажке и его питерском тендере. Напоследок он пожаловался, что Тамара грозится приехать на майские и навести порядок в его холостяцком холодильнике. И если у меня будет возможность заехать, то он очень бы хотел нас познакомить. На что я ответил, что майские у меня заняты — отпуск запланировал на югах, но обещал при первой же возможности познакомиться с его сестрой.

Прощаясь, он придержал мою руку в своей на секунду дольше положенного.

— Поосторожнее там, — повторил он. — Очень прошу.

В лифте я поймал себя на том, что улыбаюсь и хмурюсь одновременно. Лицевые мышцы не могли определиться, а я им не мешал. У меня теперь был человек, готовый принести тревожную сводку просто потому, что я его сын. И у этого человека нарисовался на горизонте некто из девяностых с ностальгией наперевес. Заноза села глубоко, выковыривать её было пока нечем. Я отправил её в дальний ящик.

* * *

Транш пришёл ночью, в три двадцать по Москве: крипта вообще любила будить меня в часы, когда порядочные люди видят десятый сон. Схема работала, обкатанная до автоматизма: Wasabi, микшер, чистые адреса, P2P, четыре транзакции с разбегом — чтобы вся картинка складывалась в портрет скромного предпринимателя. Утром я перегнал деньги на вклад, посмотрел на итоговую цифру и остался доволен. Подушка росла — медленнее, чем росли когда-то мои портфели, но те портфели меня в итоге чуть не похоронили, а этот вклад кормил бабушку с «Диагностом» и потихоньку собирал будущий ангар. КПД, если считать по-честному, выходил выше.

За завтраком мысль свернула на квартиру.

С квартирой на Ворошилова надо было что-то решать, и расклад был очевидный — я просто долго отводил от него глаза. Адрес засвечен всем подряд: Иван приезжал туда лично, наблюдатели в седане дежурили сутками, а про участкового с ориентировкой можно даже не вспоминать. Тетрадь сожжена, флешка у Ройтмана, дома остались диван с пружиной и кактус. Зато сам я, появляясь там, каждый раз ходил по чужому прицелу. Дела прекрасно велись удалённо — живой пример тому последняя неделя: Толян справлялся так, что хоть медаль лей. Кстати, о Толяне: зарплату ему надо поднимать, и без всякой косметики. Человек тащил на себе сервис, два гаража, трех пацанов и теперь ещё переговоры с жестянщиками. Такие на дороге не валяются, а если и валяются, их мигом подбирают конкуренты.

Значит, съезжать. Снять тихое жильё между Серпуховом и Москвой, на нейтральной земле, без истории. Логика получалась безупречная, аналитик ставил визу не глядя.

А потом я вспомнил про Барона.

И весь стройный план сел в лужу, по-другому не скажешь. Тридцать килограммов золотистого счастья встречали меня у подъезда и одним своим существованием выключали в моей голове весь радиоприёмник — ауры, вкусы, чужие страхи, теги. Единственное на свете существо, рядом с которым становилось по-настоящему тихо. Съёмные квартиры на нейтральной земле такого в комплектации не предлагали. Туда же, в довесок, шли Тамара Ильинична с её оладьями и всевидящим окном и Виталик, выходивший по первому звонку во двор разыгрывать спектакли в тельняшке. Хрущёвка была засвеченная, картонная, с пружиной в диване — но за полгода она обросла людьми, как корабельное днище ракушками, и отдирать себя от них было больно.

— Ладно, — сказал я вслух. — После отпуска.

Кухня не возражала. Она у Леры вообще покладистая.

* * *

А вот с самой Лерой в последние два дня творилось непонятное.

Нет, всё было хорошо. Даже слишком: она светилась. Интерфейсу не приходилось напрягаться — янтарь стоял вокруг неё плотным золотым столбом с утра до вечера, и в нём то и дело вскипали мелкие пузырьки, как в бокале шампанского. Пузырьки означали азарт пополам с предвкушением: она носила в себе какой-то секрет и грелась об него изнутри.

Сначала я списывал это на отпуск. Только отпускная радость выглядела у неё иначе, я успел изучить: клеточки в календаре да ссылки на купальники. А тут добавилось свежее. Она стала прикрывать ноутбук, когда я проходил мимо, — плавно, будто устала от яркого экрана. Дважды уходила говорить по телефону на террасу, хотя обычно вела переговоры при мне, со всеми цифрами и крепкими выражениями. А вчера за ужином посмотрела на меня поверх бокала, как на доску за три хода до мата. Причём мат намечался мне.

Сегодня утром я не выдержал. Она стояла у зеркала, собирала волосы и улыбалась своим мыслям — третьей улыбкой за утро, я считал.

— Лер.

— М?

— Что ты задумала?

Она встретилась со мной глазами в зеркале. Сощурилась медленно, с удовольствием, как кошка на подоконнике.

— А не скажу.

— Вообще ничего?

— Вообще ничего. — Она повернулась, подошла и поправила мне воротник, хотя воротник в ремонте не нуждался. — Не подлизывайся. И вопросы свои хитрые прибереги, я их за версту слышу. Всё узнаешь, когда время придёт.

— А время когда придёт?

— А вот это тоже хитрый вопрос. — Она похлопала меня по груди и ушла вниз, к кофемашине, унося янтарь с пузырьками.

Я остался стоять посреди спальни в лёгкой растерянности. Смешно: ложь Инги я вычислял по лимонной ряби, орловского наблюдателя расколол по вкусу морской воды. А тут — любимая женщина, метр семьдесят счастья, маскировки ноль, аура нараспашку. И ничего. Интерфейс исправно показывал состав: радость и азарт чистейшей пробы. Причину он держал при себе — чужая юрисдикция.

Я спустился за ней и налил себе кофе, решив, что копать не стану. Во-первых, нечестно: подсматривать в чужие сюрпризы через служебный вход я и в прошлой жизни себе не позволял, подарки под ёлкой не тряс. А во-вторых, мне понравилось не знать. Полгода любая неизвестность в моей жизни означала угрозу и требовала немедленной отработки. Теперь по дому ходила неизвестность в сером халате, пахла кофе и явно готовила мне что-то хорошее. К такой хотелось привыкать.

— Кстати! — крикнула Лера с кухни. — Пять дней до самолёта. Клеточку я уже зачеркнула.

— Понял. Фиксирую.

— И шорты твои приехали. Обе пары. Примерка вечером, форма одежды — ананасы.

В итоге, на повестке же у меня стояли ананасовые шорты и женщина с военной тайной в янтарной ауре. Явно что-то задумала. И, судя по пузырькам шампанского, узнать это мне предстояло скоро.