Глава 6

Спускался я с третьего этажа, медленно, ноги после вчерашнего гудели от того дурного напряжения, которое держало меня те двадцать минут во дворе. Серая «Шкода» стояла у подъезда, почти на том же месте, где вчера я наблюдал как она растворилась в потоке.

Я открыл заднюю дверь, забрался внутрь.

— Доброе, — сказал Игорь, не оборачиваясь.

— Доброе, — отозвался я.

Александр с переднего сиденья смерил меня взглядом. На мне была толстовка поверх футболки — куртку я не стал одевать, все же апрель на дворе, а ветровка по-прежнему висела на стуле у Леры в офисе, в Москве, на Большой Полянке. Небритый, со складкой от подушки. Картинка, прямо скажем, не для журнала.

— Спал-то нормально? — спросил Александр.

— Как убитый, — честно сказал я. И тут же поморщился от формулировки. Учитывая, что вчера меня едва не упаковали за левый ствол, выбор слова вышел так себе.

Александр хмыкнул.

— Ты, главное, не расслабляйся, как вчера. Не только сегодня, а в принципе. — Он повернулся ко мне вполоборота. — А то привыкнешь, что вокруг тебя ангелы-хранители на серых машинах катаются.

А нас рядом может и не оказаться.

— Усвоил, — сказал я. — Вчера еще усвоил. На всю оставшуюся жизнь.

Аура у обоих по прежнему была ровная. Серо-стальная, гладкая, без единой бытовой ряби. Им везти меня — рабочий вторник. Объект жив, объект забран, объект едет к начальству. Будни.

Игорь тронулся плавно, без рывка. Я откинулся устроился по удобнее и стал смотреть в окно на просыпающийся Серпухов. Внутри сидел стратег, который с вчерашнего вечера демонстративно молчал, а сейчас потихоньку разминал затёкшие мысли. Идиот, конечно. Мало того, что забыл документы, так и дверь не запер, ключи в замке оставил. Ну и ладно. Дорогой урок, зато, надеюсь, что надолго.

* * *

Везли меня не в парк, где мы встречались в прошлые разы. Но и не в здание Следственного комитета.

«Шкода» съехала с трассы где-то на въезде в Подольск, покрутилась по дворам и встала у обычного небольшого бизнес-центра. Серая коробка в семь этажей, синие стеклопакеты, на первом этаже вывеска какого-то банка и кофейня. Ничего особенного. Таких по Подмосковью тысячи.

— Выходим, — сказал Игорь.

Поднялись на лифте на пятый. Длинный коридор, серый ковролин, белые двери без табличек. Ни одной вывески, ни одного указателя. У кулера в углу — пластиковые стаканчики стопкой. Жалюзи на окнах опущены ровно наполовину.

Я отметил про себя, что Захаров принимает не в служебном кабинете. Снял безликий этаж в безликом БЦ. Значит, разговор будет полуофициальный. Не для протокола. Это, в общем, даже к лучшему.

Игорь открыл одну из дверей, кивнул мне — заходи. Сам остался в коридоре.

Кабинет был такой же пустой, как и всё здесь. Стол, пару стульев, закрытый ноутбук. На подоконнике — кулер поменьше и пачка салфеток. На стене — ничего. Ни календаря, ни карты, ни фотографий лидеров государства.

За столом сидел Захаров.

Серый невзрачный человек лет пятидесяти. Куртка, под ней рубашка без галстука. Лицо, которое забываешь через минуту после того, как отвёл взгляд. Я уже видел его дважды — в парке у пруда — и каждый раз поражался одному и тому же.

Интерфейс молчал.

Не то чтобы совсем. Фон был.

Но фон этот напоминал зеркало — ровная стальная гладь без ряби, без всплесков, без единой эмоции, которую можно было бы зацепить и прочитать. Но на язык лёг привкус морской воды, холодной и чуть солёной. Та же порода, что у Орлова. Та же, что и у Ивана. Люди, которых годами учили держать себя в одном тоне, и они этот тон держат, как будто родились с ним.

Читать было нечего. И это нервировало куда сильнее, чем если бы он на меня орал.

— Садитесь, Геннадий, — сказал Захаров.

Я сел.

— Кофе? Воды?

— Воды, если можно.

Он встал, молча налил из кулера в стаканчик, поставил передо мной. Сел обратно и, сложив руки на столе, посмотрел на меня. Спокойно, без нажима.

— Как ваше самочувствие после вчерашнего? — спросил он.

— Бывало и лучше, — не стал врать я. — Спасибо вашим ребятам.

— Не за что. — Он чуть наклонил голову. — Хотя, если уж совсем по совести, благодарить меня особо не за что. Я свой ресурс на вас вчера потратил не из человеколюбия. Просто к сведению.

Вот так. Я отпил воды. Тёплая, из кулера, отдавала пластиком.

— Вы вчера, Геннадий, — продолжил он тем же ровным голосом, — стояли в одном шаге от того, чтобы поехать знакомиться с сокамерниками. Статья двести двадцать вторая, незаконный оборот оружия. С подброшенным стволом, с готовым протоколом, с понятыми по вызову. Мои сотрудники вмешались. Если бы не они — сидели бы вы сейчас в ИВС и думали, кому позвонить с одного разрешённого звонка.

— Я это понимаю, — сказал я.

— Хорошо, что понимаете.

Он замолчал, давая паузе чуть повисеть. Классический приём — дать собеседнику самому достроить, чем он теперь обязан. Я знал этот приём. В прошлой жизни сам им пользовался регулярно.

И поэтому я в эту паузу не полез.

* * *

— Давайте я кое-что проясню, Игорь Андреевич, — сказал я, когда молчание затянулось. — Чтобы мы с вами в одних координатах работали.

Он чуть приподнял бровь. Молча. Слушаю, мол.

— Я к вам пришёл сам. — Я говорил ровно, без заискивания. — Я сам нашёл выход на вас через знакомого. Я сам принёс вам бумаги. Никто меня за язык не тянул и за руку не вёл. И то, что вы сейчас с этими бумагами делаете, — это ровно то, что мне нужно. — И вам, — не удержался я. — Так что давайте без этого «вы мне теперь должны». Никакой это не долг. Просто наши хотелки совпали. Вам нужен скальп крупной рыбы. Мне — чтобы эту рыбу выпотрошили. Случайно оказались по одну сторону баррикад, помогаем друг другу, чего уж там.

Захаров буравил меня взглядом. Фон не шелохнулся — зеркало зеркалом. Но губы дрогнули, намекая то ли на усмешку, то ли на судорогу.

— Складно излагаете, — обронил он. — Для таксиста.

— Ваши вчера то же самое твердили, — хмыкнул я. — Мол, больно речистый. Привык уже.

— Совпадение интересов, — процедил Захаров, смакуя слово, как кислятину. — Допустим. Мне так даже сподручнее. Должники — нервный народ, терпеть их не могу. А партнёр по интересу — это понятно. Пока тянем в одну сторону — работаем. Перестанем — разбежимся.

— Вот-вот, — кивнул я.

— Тогда в этих координатах и останемся. — Он придвинул ноутбук, накрыл ладонью, но не открыл. — Я уже говорил: бумаги из Подольска легли не в стол. Ими заинтересовались наверху. Серьёзно заинтересовались. Фигура жирная, копать будут долго и осторожно. Это я вам тоже говорил. Теперь — то, чего не говорил. Мне нужно от вас ещё.

— Я слушаю.

— Мне нужна информация по текущему положению. — Он постукивал пальцем по крышке ноутбука. — Что у вашего фигуранта сейчас. Каспарян, Ланской. Как далеко зашло разделение активов, кто на кого замкнут, чем они дышат прямо сегодня. То, что было в бумагах, — это история. Прошлое. А мне нужно настоящее. И я почему-то уверен, что у вас оно есть.

Аналитик внутри меня кивнул. Логично. Захаров получил архив — схемы, подписи, цепочки офшоров. Но архив устаревает. Чтобы брать фигуру, нужна оперативная картина. И он совершенно правильно предположил, что у «таксиста», который притащил ему компромат, есть и продолжение.

Продолжение у меня было. Флешка. Голосовые. Второй пакет, который я держал при себе и которым светить пока не собирался.

— Кое-что есть, — сказал я осторожно. — Но не сейчас.

— Почему?

— Потому что мне нужно посмотреть, что именно из оставшегося можно отдать. — Я поставил стаканчик на стол. — Я вам не вру, Игорь Андреевич. У меня есть материал. Но я не понимаю до конца его границ. Что-то из него отдать — это помочь вам. А что-то — это подставить под удар людей, которые ко всему этому отношения не имеют и тех, кто предоставил мне этот материал. Мне нужно пару дней. Я разберу, что чистое, и передам.

Захаров смотрел на меня внимательно.

— Разумно, — сказал он наконец. — Знаете, я не люблю людей, которые вываливают всё сразу, лишь бы понравиться. Обычно у них либо ничего за душой, либо они дураки. Пару дней — даю.

— И ещё, — добавил я. — Из текущего у меня в основном то, что в открытых источниках. Чаты, при чем не офисных работников, деловых каналов нет, так слухи. Если у вас есть свои расклады — я бы с большим удовольствием ознакомился. Чтобы понимать, где мои крохи ложатся в вашу картину, а где — мимо.

Тут он действительно усмехнулся. Коротко, одними губами.

— А вы наглый, Геннадий.

— Я практичный, — сказал я. — Если мы партнёры по интересу, то обмен информацией работает в обе стороны. Иначе это не партнёрство, а донорство.

— Делиться оперативными раскладами с гражданским лицом я не буду, — сказал он спокойно. — Даже не надейтесь. Но идею вашу я понял. Связь — через Игоря, у него есть ваш контакт, он вам утром звонил — номер сохраните.

— Договорились.

* * *

Я уже собирался встать. Разговор, в общем, был исчерпан. Захаров получил обещание второго пакета, я выторговал пару дней. Все при своих.

Но один вопрос у меня всё-таки висел. И я понимал, что второго случая задать его может и не быть.

Я поднялся, отодвинул стул. Дошёл до двери. И там обернулся.

— Игорь Андреевич. Один вопрос, если позволите.

— Слушаю.

— Вчерашнее. — Я смотрел ему в глаза, хотя толку от этого было ноль, читать всё равно было нечего. — Кому я дорогу перешёл? Кто заказал майора?

Захаров чуть откинулся на спинку. И — я готов был поклясться — в стальной глади его ауры что-то на долю секунды качнулось. Не эмоция даже. Лёгкое удовлетворение. Как у шахматиста, чей соперник наконец сделал ожидаемый ход.

— А я уж думал, вы не спросите, — сказал он. — Хорошо, что спросили. Был бы о вас худшего мнения.

— Так кто?

— Дроздов.

Я молчал. Ждал.

— Ваш местный депутат, — продолжил Захаров. — Олег Константинович. Кто-то ему недавно прикрутил гайки, и довольно крепко. Он психанул. Захотел, по всей видимости, показать, что ещё что-то может. Что у него ещё есть рычаги. Вот и нашёл по старой памяти знакомого майора в ГАИ, шепнул фамилию, пообещал благодарность. Топорно. Истерично. Можно даже сказать по-дилетантски.

— А вы откуда знаете?

— Знаю, — сказал он коротко. — Это моя работа — знать. Дроздов мне неинтересен, Геннадий. Мелкий он для меня. С ним вы уж как-нибудь сами разбирайтесь, у вас, я слышал, неплохо получается. Адвокат с Тверской, пресса, его подручные с подпиской ходят. Вот и продолжайте сами.

— Продолжу, — сказал я.

— Продолжайте. — Он снова положил ладонь на ноутбук. — Только под ногами у меня не путайтесь, когда будете его додавливать. Депутат ваш кое-кому ещё интересен, не мне. Так что бейте аккуратно. Без фейерверков.

* * *

В машине, по дороге обратно, я молчал и собирал картинку.

Дроздов психанул. Кто-то прикрутил ему гайки. Я уже знал кто. Орлов сидел у меня в «Киа» несколько дней назад, пил спёртый воздух трассы и спокойно рассказывал, что «спишет» Дроздова. Слишком много тот на себя нагрёб — дело по поджогу, Семён под подпиской, журналистка Анна Игоревна копает, Лосев в СИЗО. Орлов на такого ставить не будет. Орлов сказал прямым текстом: разберусь с твоим депутатом, выведу его из круга.

Вот они, эти самые «прикрученные гайки».

И Дроздов, почуяв, что почва уходит, что покровитель его отшил, что вокруг что-то рушится, — дёрнулся. Не от силы. От агонии. Когда человеку нечего терять и он понимает, что проигрывает, он перестаёт считать ходы и начинает бить наугад. По площадям. По таксисту, который зачем-то всё ещё дышит и которого не получается задавить «нормальными» средствами.

Майор с подброшенным стволом — это не ход сильного игрока. Это конвульсия проигрывающего.

Аналитик внутри меня раскладывал фигуры заново. Если Дроздов уже на этой стадии — значит, он на самом краю. Значит, надо не давать ему передышки. Через Ройтмана, через папку Елены, которая лежит у адвоката в сейфе и ждёт своего часа. Через тихий разговор, в котором депутату объяснят, что лучше уйти самому, по состоянию здоровья, чем под уголовное дело по совокупности.

А с Орловым — будет другой разговор. Совсем другой. Как договаривались — в среду.

— О чём задумался? — спросил Александр с переднего сиденья.

— О том, что зря толстовку надел, — соврал я. — В ней в машине жарко.

Он хмыкнул и больше не лез.

Высадили меня у подъезда. «Шкода» постояла секунду, будто прощаясь, и укатила.

Я не пошёл наверх сразу. Достал телефон, посмотрел на паутину трещин на экране. Лера за ночь и утро написала ещё дважды. «Доброе утро» и «Ты как там, живой?». Я набрал её номер.

— Гена! — Она ответила на втором гудке. — Ну наконец-то. Я уже начала думать всякое.

— Живой, — сказал я. — Целый и даже невредимый, на ногах стою. Доброе утро.

— Что у тебя вчера было? Звоню тебе, ты трубку не берешь, потом это твое твоё «всё нормально» уже поздно вечером. Ген, я же не дура.

— Были небольшие проблемы с одним местным деятелем, — сказал я, выбирая слова. — Помнишь, я тебе про депутата рассказывал? Который сервис мой когда-то спалил. Вот он решил мне настроение испортить. Не получилось. Всё уже улеглось.

— Точно улеглось? — В её голосе была настоящая тревога. Без игры.

— Точно. — Я смотрел на пустой двор, где вчера стояла патрульная «Гранд Витара». — Лер, честно. Сегодня уже совсем другая история. Я тебе при встрече подробнее расскажу, что смогу. Не по телефону.

— Опять «что смогу», — вздохнула она. Но без обиды. — Ладно. Ты, главное, цел. Я переживала так-то.

— Знаю. — Я улыбнулся в трубку, хотя она не видела. — Слушай, у тебя там моя ветровка осталась. На стуле.

— А, точно! Висит, я её повесила в шкаф, чтоб не помялась. С документами в кармане, я заметила. Ты вообще как без прав ездил, экстремал?

— Долгая история, — сказал я. — Заберу при первой возможности. Прямо завтра-послезавтра вырвусь.

— Да забирай когда хочешь. — Она помолчала. — А лучше вместе с собой меня куда-нибудь вырви. Из этого офиса. Сил уже нет. Я уже три часа на новые контракты смотрю, у меня глаза в трубочку.

— Договорились. Что-нибудь придумаю.

— Целую, — сказала она. И через секунду, тише: — Береги себя, Гена. Правда.

— И ты себя. И глаза свои. Они у тебя красивые. Пока.

Я убрал телефон. На душе стало легче. Крючок закрылся — ветровка нашлась там где и должна была найтись. Вот так моя забывчивость тянет за собой ниточку нормальной жизни.

Телефон зажужжал снова, едва я сунул его в карман. Толян.

— Шеф, ты живой? — Голос у Толяна был бодрый, рабочий. — Я тебе вчера вечером писал, ты пропал.

— Живой, Толя, живой. Все сегодня почему-то проверяют, живой ли я. Что у нас?

— У нас порядок. — Я прямо слышал, как он там улыбается. — Запись как обычно плотная, до конца недели под завязку. Сегодня три машины на диагностику и две на подвеску. Шиномонтаж вообще не разгибается, Димка с Мишкой вдвоём еле успевают, но сезон заканчивается, уже чуть полегче.

— Хорошо.

— И это, шеф. — Он понизил голос, будто делился важным. — Я тут посчитал на досуге. Сканер наш, который за сто двадцать ты брал, он уже окупился. Полностью. На электронных диагностиках отбили, плюс люди идут специально, потому что у нас, говорят, «по приборам всё видят, а не пальцем тычут».

И второй подъёмник тоже в плюс выходит. К маю, думаю, чисто заработает.

— Толя, ты меня сейчас прямо порадовал.

— А Мишка вчера отжёг снова, — продолжал он, уже посмеиваясь. — Приехал мужик на «Крузаке», диск погнутый, начал учить как работать мелкого, мол, чего так долго. А Мишка ему спокойно так: «Дядь, вы на гнутом диске полгода ездили и ничего, а пять минут подождать не можете?». Мужик аж заткнулся. Пацан растёт.

Я засмеялся. По-настоящему, легко.

— Растёт, — сказал я. — Ты его не обижай там.

— Да кто ж его обижает то. Ну так чего, ты сегодня будешь?

— Буду, после обеда подъеду. С утра дела были.

— Ну давай. Всё под контролем, не суетись.

Я положил трубку и постоял ещё минуту во дворе. Система работала. Без меня. Толян держал сервис, парни крутились, деньги шли, сканер окупился, Мишка осаживал хамов на «Крузаках». Я мог хоть на неделю выпасть — и ничего не рухнуло бы.

* * *

Наверх я поднялся уже другим человеком.

Вчера я заползал в эту хрущёвку, как побитая собака, и сидел в темноте на полу прихожей, переваривая собственную тупость. Сегодня я шёл по ступенькам спокойно, и в голове вместо панического «попался» крутилась рабочая партия. С расставленными фигурами.

Зашёл, скинул толстовку на стул. Поставил чайник. Пока он закипал, стоял у окна кухни и смотрел во двор с подсолнухами на клеёнке за спиной.

Значит, Дроздов.

Я даже усмехнулся вслух. Тихо, себе под нос. Депутат захотел крутость показать. Доказать себе, что у него ещё есть зубы, что он ещё не списанный. И показал. Чуть не упаковал меня в обезьянник через жадного майора. Это, конечно, надо уметь — даже агонию обставить так, чтобы она едва не сработала.

Чайник щёлкнул. Я заварил чай покрепче, бросил сахар.

И это ведь не последний его рывок. Человек на краю опасен именно тем, что ему уже всё равно. Он будет дёргаться до конца. Значит, конец надо ему обеспечить.

Не моими руками впрямую — мои руки нужны для другого. А через Ройтмана. Через папку Елены, которая лежит в адвокатском сейфе. Через тихий, очень спокойный разговор, в котором Олегу Константиновичу разложат, что у него остаётся ровно один пристойный вариант — уйти самому, по-тихому, со ссылкой на здоровье. Пока ему этот вариант ещё предлагают.

С Еленой надо двигаться. Дети у неё к лету разъедутся, Светлану с ребёнком уже вывезли на дачу к отцу — к моему отцу, к Романову, который за три минуты по телефону отдал ключи от дома незнакомым людям. Поле почти расчищено. Осталось додавить.

А Орлов — отдельная история. Со своими тридцатью процентами, со своим троянским конём в виде «совместного ангара». Среда завтра и мне будет что ему ответить. И ответить так, чтобы он не понял главного — что за мной никого нет. Что я не верхушка чьей-то структуры, а один. Совсем один. Пока он гадает, кто меня прикрывает, у меня есть пространство для манёвра.

Я отпил чаю.

И второе. Захаров. Пару дней он мне дал.

За эти пару дней надо спокойно разобрать, что из второго пакета можно ему слить, а что держать при себе намертво. Голосовые Каспаряна — это мой главный патрон. Его я берегу. А вот по схемам вывода, по Ланскому — кое-чем можно поделиться. Аккуратно. Дозированно. Чтобы партнёр по интересу был доволен, но не наелся.

Каждый тянет одеяло на себя. И Захаров, и я. Но пока мы тянем его в одну сторону — оно не рвётся.

Я допил чай, ополоснул кружку, поставил на сушилку.

Надо бриться, переодеваться и ехать в сервис. Толян ждёт, машины ждут, Мишка прибежит со школы и опять кого-нибудь осадит — пропущу самое интересное.

В зеркале в прихожей отразилась небритая помятая физиономия Гены. Но уже без вчерашней загнанности в глазах.

— Ну что, поигрался в самого умного? — спросил я отражение.

Отражение, в кои-то веки, посмотрело на меня вполне довольно.

— Ага, — ответил я сам себе. — Поигрался. Но завтра придется поиграть ещё.