Глава 8

Проснулся я от того, что кто-то возился на кухне. Тихо, аккуратно, но я всё равно услышал. Оттуда шел аромат кофе, поджаренного хлеба и бекона, который шкварчал на сковороде. Желудок отозвался первым, раньше головы.

Я полежал ещё минуту, посмотрел на камин и потом встал, натянул брюки и тихонько пошёл в зону кухни.

Лера стояла у плиты спиной ко мне. В сером халате, волосы собраны наспех, в ушах белые капельки наушников. Качала головой в такт чему-то своему. Меня не слышала.

Я подкрался сзади и обнял её за талию.

Она взвизгнула, дёрнулась, чуть не выронила лопатку. Выдернула один наушник, прижала руку к груди.

— Гена! Зараза такая, я чуть яичницу на пол не отправила.

— Прости. — Я и не думал каяться, мне было смешно. — Не удержался.

— Не удержался он. — Она положила капельки на столешницу у плиты, перевернула бекон. — Ты чего проснулся-то, рано же ещё. Семи нет.

— Это другой вопрос. — Я налил себе воды из кувшина, отпил. — Ты лучше скажи, как тебе удалось встать так, что я не услышал? Первый раз так, между прочим.

Лера обернулась, улыбнулась хитро.

— Тренировки, Гена. Когда-то же у меня должно было получиться выбраться с твоих объятий тихонько.

Интерфейс с утра ещё дремал, толком не включился, но и без него я видел: ей хорошо. Лёгкая, домашняя, без брони, в которую она упаковывалась для офиса.

— Завтрак через пять минут, — сказала она.

— Я тогда в душ.

— Только быстро. А то остынет, а холодный бекон ест только варвар.

— Я быстро — до буйков и обратно, — крикнул я уже с лестницы.

* * *

Завтракали на кухне, у того же маленького стола, за которым вчера ели карбонару. Яичница с беконом, тосты, кофе. Просто и нормально. Без поваров в белых фартуках, без керамики ручной работы.

Лера ела и одновременно листала телефон, хмурилась на что-то рабочее, потом откладывала, потом снова брала. Я не лез. Знал это состояние, когда день ещё не начался, а голова уже в офисе.

— Узбеки прислали спецификацию, — сказала она наконец, отодвигая телефон экраном вниз. — На ночь глядя. Теперь до обеда буду разгребать.

— Разгребёшь. Ты у меня молодец.

— У тебя, — фыркнула она, но довольно. — Совсем меня присвоил.

После завтрака она засобиралась. Я смотрел, как она переодевается из халата в строгое, как стягивает волосы, как меняется на глазах — из тёплой утренней Леры в Валерию Сергеевну, владелицу бизнеса. Телефон тренькнул.

— Володя подъехал, — сказала она, глянув в окно. — Уже у ворот стоит.

— А я тогда в Серпухов. Надо в «Диагност» заглянуть, давно не был.

— Да уж, бизнес нельзя на самотек пускать. — Сказала она, но без упрёка.

Я поцеловал её в прихожей, дольше, чем собирался. Она уперлась ладонью мне в грудь, засмеялась.

— Всё, всё. Иди, работяга. И я поеду.

Мы вышли вместе. Её серебристый кроссовер выкатился первым, тёмная «Камри» Володи пристроилась следом. Я сел в свою «Киа», завёл, дал прогреться. Посмотрел, как обе машины уходят к воротам, и сам поехал за ними. Только они поехали на север, а я на юг.

* * *

К «Диагносту» я подъехал к десяти. Поставил машину на привычное место у бордюра, заглушил мотор. И не вышел сразу.

Что-то меня держало.

Я сидел и смотрел на сервис. На чёрный баннер с глазом в лупе, на слоган «Видим насквозь», который мы с Олей так долго утрясали. На ворота второго бокса, где у нас теперь шиномонтаж. На вывеску. Взгляд цеплялся то за одно, то за другое, и где-то на краю сознания крутилась мысль. Маленькая, неоформленная. Будто слово вертится на языке, а вспомнить не можешь.

Аналитик внутри меня насторожился. Он эти ощущения уважал. Когда подсознание что-то собрало раньше головы.

Я эту мысль уже почти ухватил.

И тут из ворот вышел Толян, увидел меня, обрадовался, махнул рукой. Мысль сорвалась окончательно, как рыба с крючка. Ушла на глубину.

Я чертыхнулся про себя и вылез из машины.

— Шеф! — Толян крепко пожал мне руку. — Живой. Совсем пропадал где-то.

— Живее всех живых, Толь, — хмыкнул я. — Как у нас?

— У нас порядок. — Он повёл меня к боксу. — Ремонт и диагностика идут ровно, запись плотная, до конца недели как обычно забито. А вот шинка кончается. Сезон сдулся, последние переобуваются. Димка сегодня полдня курит бамбук.

— Тогда перебрасывай ребят на подручное, раз шинка просела. — Я заглянул в основной бокс, где на подъёмнике висел чей-то «Солярис». — Пусть у тебя в ремонте помогают, по мелочи. Заодно и поднатаскаешь ребят.

— Сделаю.

Я кивнул и достал телефон. Жилин. Палыч давал мне его контакт под крышу для бабушки, и мужики тогда сработали чисто, без халтуры. А мне теперь нужен был не ремонт сеней. Мне нужен был ангар.

— Петр Иванович, день добрый. Это Гена.

— О, Геннадий Дмитрич. — Голос у Жилина был окающий, неспешный. — Доброго. Крыша-то как, не течёт?

— Крыша стоит как влитая, спасибо. Я по другому вопросу. Вы только кровлей занимаетесь или по металлоконструкциям тоже работаете?

Жилин крякнул в трубку.

— Не, мы по железу не лезем. Мы кровельщики, наше дело — стропила да черепица. А чего надо-то?

— Ангар надо собрать. Большой, под СТО. Чтоб несколько постов, ворота, всё как положено.

— О-о, — протянул он уважительно. — Размахнулся ты, Геннадий Дмитрич. Сами не возьмёмся, врать не буду. Но! Есть у меня на примете человечек один, как раз по быстровозводимым ангарам да по каркасам спец. Толковый, не рвач. Я ему звякну, спрошу. Дня через два тебе перезвоню, лады?

— Лады, Петр Иванович. Буду ждать.

Я попрощался, убрал телефон. Зашёл в подсобку, налил себе растворимого кофе — дрянь, конечно, но горячая. Встал у двери со стаканчиком, смотрел, как Толян раскручивает что-то под «Солярисом», как Серёга подаёт ему инструмент, как Димка поглядывает, чем бы заняться полезным.

Хорошая картинка. Тёплая. Я всё это построил почти с нуля.

И тут взгляд снова зацепился. За электрощиток на стене. За серую коробку с автоматами.

Щёлкнуло.

Я даже стаканчик опустил.

Я поставил недопитый кофе на стол. Постоял секунду.

— Толя, — окликнул я. — Я поехал. Сегодня уже не вернусь, дела.

— Да понял, понял. Не суетись, всё держим.

Я вышел, сел в машину. Завёл. И сам не до конца понимая зачем, поехал не домой и не к Лере. Поехал на Ивановское кладбище.

* * *

На парковке у ворот стояло машин пять, не больше. Будний день, утро, народу мало. Я оставил «Киа» с краю, у самого забора, и вошел на территорию за ворота.

Я тут был впервые. В смысле — я, Макс. А вот Гена тут уже был. Один раз. Ровно год назад. Когда хоронил Лёху.

Тело помнило дорогу. Я это заметил по тому, как ноги сами повели меня вглубь, мимо главной аллеи, направо, потом по узкой тропке между оградками. Я не думал, куда иду. Просто шёл, и какой-то внутренний навигатор, прошитый в мышцах и в чужой памяти, вёл меня сам.

Апрель тут был другой, не городской. Под ногами чавкала раскисшая земля, кое-где ещё лежал серый ноздреватый снег в тени оградок. Голые ветки, мокрые чёрные стволы. Где-то каркала ворона, одиноко и противно. Пахло прелой листвой и талой водой, и от этого запаха было муторно.

Интерфейс молчал. Тут не из кого было считывать эмоции, кроме ворон. И слава богу. Мне хватало своих.

Я свернул в очередной ряд и остановился.

У деревянного креста с овальной фотографией Лёхи сидела на корточках фигура. Женская. В чёрном платке, в тёмном пальто. Она что-то поправляла у подножия — то ли цветы, то ли венок.

Я подошёл ближе. Под ногами хрустнула ветка. Фигура повернулась.

Оля.

Лицо у неё было заплаканное. Глаза красные, припухшие, нос покраснел от холода и слёз. Она смотрела на меня снизу вверх, и в первую секунду будто не узнала.

— Здравствуй, Оля, — сказал я тихо.

— Гена. — Она поднялась, торопливо вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Здравствуй. Ты тоже пришел?

— Да я… — Я запнулся. Объяснить, почему я тут, я не мог. Сам толком не знал. Гена знал. — Вот накатило. Решил приехать.

Я посмотрел на крест. На фотографию. Молодое лицо, открытое, чуть смущённое, как у людей, которые не любят фотографироваться. На нем ему было двадцать пять. Под фото — даты. Между ними слишком короткий промежуток.

Алексей Курочкин. Лёха.

Мы оба молчали. Ворона наверху каркнула снова и наконец улетела.

* * *

— Я сюда часто прихожу, — сказала Оля. Голос у неё дрогнул, но она держалась. — Раз в неделю точно. Иногда чаще. Тёму с мамой оставляю, а сама еду. Поговорить.

Она снова присела, поправила пластмассовый венок, который чуть съехал набок. Руки у неё мёрзли, пальцы покраснели, но она будто не замечала.

— Дура, да? — Она усмехнулась, и от этой усмешки у меня кольнуло где-то под рёбрами. — С крестом разговаривать. Мама говорит, перестань, изведёшь себя. А я не могу. Где мне ещё с ним поговорить.

— Не дура, — сказал я. — Нормально это.

Она кивнула, будто разрешения ждала.

— Мы ведь бедно жили, Ген. — Она говорила, глядя на фото, не на меня. — Совсем. Зарплата у него копеечная была, у меня тоже. Снимали ту однушку, ну ты знаешь. Тёма маленький, всё на него. Бывало, до зарплаты каждую копейку считали. — Она шмыгнула носом. — А я ни о чём не жалею. Веришь? Вот ни капельки. Потому что он… он всегда был рядом. Опора. Я за ним как за стеной была, ты понимаешь⁈

У меня в горле встал ком. Я видел, как она поднималась после его смерти — медленно, через силу, с ребёнком на руках. Видел эту золотистую ауру надежды, которая пробивалась у неё даже сквозь горе.

— Он так радовался, когда вы сервис открыли, — продолжала Оля. Голос всё-таки сорвался, она всхлипнула. — Прибегал домой, рассказывал. «Оль, представляешь, своё дело! Гена говорит, через год расширимся, машину возьмём нормальную, на море поедем». — Она засмеялась сквозь слёзы. — Какое море, господи. Не нужно мне никакое море. Мне он нужен был. Живой.

Она закрыла лицо ладонями и заплакала. По-настоящему, в голос, как плачут, когда долго держали в себе и больше не можешь.

Я шагнул к ней, положил руку на плечо. Не знал, что говорить. Все слова, которые приходили в голову, были пустые, картонные. «Держись», «всё пройдёт», «он бы не хотел, чтоб ты так». Дрянь это всё, а не слова. Я молчал и просто держал руку у неё на плече, чувствуя, как она вздрагивает.

— Сколько планов было, Ген, — выговорила она, не отнимая ладоней от лица. — Мы Тёму в садик собирались хороший. Мечтали из съёмной съехать, копить начать. Лёша же моря никогда не видел, представляешь? Двадцать пять лет — и моря не видел. Всё «потом, потом, вот заработаем». А никакого «потом» не случилось. Закончилось всё. В одну ночь.

Она опустила руки. Лицо мокрое, глаза опухшие, но смотрела она теперь прямо на меня.

— За что, Гена? Ну за что? Кому он помешал? Он мухи в жизни не обидел. Он просто работал. Просто хотел, чтоб у нас всё было.

И вот тут аналитик внутри меня заткнулся. Совсем. Со своими схемами, многоходовками, флешками и переговорными позициями. Потому что на это у него ответа не было. Не на «за что». Ни за что. Просто жадному человеку понадобился чужой кусок земли, и он его взял. А Лёха оказался на пути.

— Я не знаю, за что, Оль, — сказал я честно. — Нет тут никакого «за что». Просто подонок один решил, что ему можно. И не подумал о людях.

Она вытерла лицо концом платка. Дышала прерывисто, но плакать перестала.

— Дроздов, — сказала она тихо. Не вопрос. — Я знаю, Ген. Не дура. Все же говорят. И ты с ним возишься, я видела, в газете писали.

Я смотрел на неё. На крест за её спиной. На молодое смущённое лицо под мокрым стеклом.

И сказал то, чего, наверное, говорить не стоило. Что любой грамотный человек на моём месте проглотил бы. Не давать обещаний, которые можешь не сдержать, — первое правило. Я это правило знал лучше всех.

Но я уже не совсем Макс.

— Скоро виновный будет наказан, Оля, — сказал я. — Я тебе обещаю.

Она замерла. Посмотрела на меня очень серьёзно, без слёз уже, в упор.

— Это правда?

— Правда.

— Ты не просто так это говоришь? — Она шагнула ближе. — Не чтоб меня успокоить?

— Не чтоб успокоить. — Я выдержал её взгляд. — Я редко обещаю. Но если обещаю — делаю. Будет наказан. Не сегодня, может, не завтра. Но будет. За Лёху, за гараж, за всё.

Оля смотрела на меня ещё долго. Потом медленно кивнула. И в этом её кивке было столько веры в меня, что мне стало не по себе. Тяжело. Она поверила сразу, целиком, без оговорок. Как верят, когда больше не на что опереться.

— Я тебе верю, Гена, — сказала она. — Ты… ты другой стал, знаешь? После Лёши. Раньше ты добрый был, но какой-то… растерянный, что ли. А теперь будто на ногах твёрдо стоишь. Лёша бы порадовался, что ты выкарабкался.

Я промолчал. Что тут скажешь. Я не выкарабкался. Я просто другой человек в его теле. Но ей этого знать не нужно.

— Тёма как? — спросил я, чтоб увести разговор.

Лицо у неё чуть посветлело.

— Растёт. В садик ходит, тот самый, хороший, и от дома не далеко. Перчатки твои с машинками не снимает, спит в них чуть ли не. — Она слабо улыбнулась. — Папу вспоминает. Говорит, папа на небе машинки чинит. Я не разубеждаю. Пусть так.

Я кивнул. Горло опять перехватило.

Мы постояли ещё немного у креста, молча. Потом Оля поправила платок, подобрала пустой пакет, в котором, видно, приносила что-то.

— Пойду я, Ген. Тёму скоро забирать. Мама ждёт. — Она помолчала. — Спасибо тебе. Что приехал. Что не один он тут сегодня был. И за слова твои.

— Тебя подвезти?

— Не. Я на автобусе. Я привыкла уже, своим ходом. — Она шагнула, потом обернулась. — Гена. Ты только себя береги. Слышишь? Ты теперь… ты много кому нужен. И Тёме, и мне, и мужикам в сервисе. Не лезь на рожон.

— Не полезу, — соврал я.

Она поняла, что соврал. Усмехнулась грустно и пошла по тропке к выходу, маленькая, в чёрном платке, между голых мокрых деревьев.

Я остался один у могилы.

Стоял, смотрел на фотографию. Лёха смотрел на меня в ответ, чуть смущённо, навсегда двадцатипятилетний.

— Извини, что так получилось, — сказал я ему тихо. Вслух. Глупо, конечно, разговаривать с крестом, Оля права. Но я всё равно сказал. — Я помогу твоей семье. Слово.

Ворон не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает с веток талая вода. Кап. Кап. Кап.

Я постоял ещё минуту и пошёл к выходу.

В машину я сел и не сразу завёл мотор. Просто сидел, положив руки на руль, и смотрел перед собой на серый кладбищенский забор.

Опустошён. Вот точное слово. Будто из меня выкачали всё, до донышка. Ни злости, ни азарта, ни каких-то стратегических раскладов. Пусто. В голове крутилось Олино «за что» и не находило ответа, потому что ответа не было.

В прошлой жизни я хоронил знакомых. Партнёров, конкурентов, пару человек из совета директоров. Ходил на отпевания в дорогих костюмах, жал руки вдовам, говорил правильные слова о невосполнимой утрате. И ничего не чувствовал. Совсем. Галочка в ежедневнике, протокольное мероприятие. Сел в машину — забыл.

А тут стоял у деревянного креста чужого мне парня и едва сдерживался, чтоб самому не заплакать.

Тело Гены, что ли. Его это горе, его друг, его слёзы где-то внутри, в мышечной памяти, в нервах. А может, и не только тело. Может, я сам за это время оброс чем-то живым, чего у Макса Викторова отродясь не было.

Идиот сентиментальный, сказал я себе. И тут же подумал — ну и ладно. Лучше так, чем как раньше.

Я завёл мотор и поехал домой.

* * *

Домой я дотащился на автопилоте, не помня дороги. Поднялся к себе, бросил куртку на стул. Есть не хотелось, работать не хотелось, думать о Орлове, Каспаряне, Захарове и прочей шахматной швали не хотелось вообще.

Мне нужна была тишина. Настоящая, не та, что в пустой квартире, а та, в которой замолкает голова.

И я знал, где её взять.

Я спустился к Тамаре Ильиничне, позвонил в дверь. За дверью сразу загрохотало, заскреблось, и низкий радостный вой возвестил, что Барон меня учуял раньше, чем хозяйка дошла до замка.

— Геночка! — Тамара Ильинична открыла, в фартуке, с полотенцем через плечо. — А я как раз думала, кто Барона выгуляет, у меня колено разнылось с утра, спасу нет. На погоду, видать.

— Я выгуляю. — Барон уже скакал вокруг меня, бил хвостом по стене так, что фотографии в коридоре подрагивали. — Мы надолго.

— Да гуляйте сколько хотите, ему только в радость. — Она пристегнула поводок, сунула мне в руку. — А ты чего смурной такой? Случилось чего?

— Устал просто. — Я потрепал Барона по голове. — Сейчас вот с этим товарищем подышу — отпустит.

— Ну подыши, подыши. — Она глянула на меня внимательно, по-докторски. — Светлый ты обычно, а сегодня вон какой пасмурный. Зашёл бы потом на чай.

— Зайду, — пообещал я. На этот раз, кажется, не соврал.

Мы вышли во двор. И как только Барон оказался рядом, в радиусе своих десяти метров, интерфейс выключился. Полностью. Будто кто-то щёлкнул рубильником и оборвал весь фон — чужие ауры из окон, остаточные шлейфы эмоций, вечный гул, который я таскал в голове днями на пролёт.

Тишина. Чистая и гулкая. Блаженная.

Барон тянул меня к скверу, нюхал каждый столб, каждый куст, помечал территорию с таким серьёзным видом, будто подписывал важные документы. Я шёл за ним и просто дышал. Сырым апрельским воздухом, мокрой корой. Без вкуса чужой лжи на языке, без рези от чьего-то страха.

Лёха хотел, чтоб у его семьи было всё. Я постараюсь сделать так, чтоб было. Тёма пойдёт в нормальную школу, Оля встанет на ноги со своим SMM, они съездят на это чёртово море, которого Лёха так и не увидел. А Дроздов получит своё. Тихо или громко — это уже детали. Но получит.

Барон обернулся, глянул на меня умными карими глазами, гавкнул коротко — мол, чего застыл, пошли дальше. И мне стало чуть легче.

— Пошли, дружище, — сказал я. — Пошли.

И мы пошли дальше по мокрой дорожке сквера, под голыми ветками, с которых всё ещё капала вода. Собака впереди, я следом. И, если не считать утро у Леры, впервые за этот длинный паршивый день в голове наступила полная, ничем не нарушаемая тишина.