Глава 9

Когда зазвонил телефон, я как раз допивал кофе, стоя у окна. Жилин. Петр Иванович, кровельщик из-под Тулы, который перекрывал бабушке сени и которому я скинул задачку посерьёзнее.

— Геннадий Дмитрич, доброго. Не разбудил?

— Какое там разбудил, Петр Иванович. Я уже вторую кружку добиваю.

— Ну и молодец. Я чего звоню-то. Поговорил я с Егором, помнишь, я тебе сказывал? По ангарам который, по быстровозводимым. Описал ему всё как есть — где гаражи стоят, сколько их, что ты хочешь объединить.

Я отставил кружку, подтянул табурет и сел. Это был разговор, ради которого стоило присесть.

— И что Егор?

— А Егор посчитал. — Жилин крякнул в трубку, неспешно, по-своему. — Выходит у тебя по пятну, если все гаражи вместе с Палычевым взять, метров пятнадцать на тридцать. Это, считай, четыреста пятьдесят квадратов под крышей. Ты ж тёплый хочешь, я правильно понял?

— Тёплый. Не баня, конечно, но чтоб зимой мужики не отмерзали под машинами.

— Во-от. Тёплый. По рынку такой сейчас от девяти миллионов идёт, я тебе как на духу. А Егор за семь сделает. Он с заводом напрямую работает, у него свои выходы на металл, своя бригада сборщиков, свой цех. Не перекуп какой.

Семь миллионов. Я смотрел на подсолнухи на клеёнке и пересчитывал в голове. В свободном фонде у меня болталось около полутора. Остальное было либо в обороте «Диагноста», либо заморожено намертво — те самые сорок семь биткоинов, которые я очень медленно выводил.

— А может и подешевле выйти, — добавил Жилин. — Если фундамент под гаражами оставить получится. Я сам видел, как его в своё время лили — крепкий, на совесть, не нынешняя халтура. Если Егор его примет, ещё скинет. Утеплитель он, правда, у перекупов берёт, поэтому и держит цену. Но материал нормальный, я проверял.

— Принял, Петр Иванович. — Я потёр переносицу. — Спасибо вам огромное. Дайте мне пару недель. Ну, месяц от силы. Соберусь — наберу, сведёте нас с Егором.

— Договорились, Геннадий Дмитрич. Не пропадай.

Я положил телефон на клеёнку и допил кофе одним глотком.

Семь миллионов. Полтора в наличии. Разница, мягко говоря, ощутимая. Либо бить стройку на этапы — фундамент сейчас, каркас потом, утепление к зиме. Либо искать деньги. А искать я, в общем-то, знал где.

Ладно. Это потом. Голова с утра ещё не та, чтобы решать задачки на семь миллионов.

Я набрал бабушку. У неё всё было хорошо: крыша больше не течет, Маркиз притащил очередную мышь и гордо положил у порога, гортензии прижились, Валя со своим артритом дохромала в гости на чай. Я слушал её неспешный голос и чувствовал, как внутри отпускает.

Потом позвонил Лере.

— Я вся в бумажках, — сказала она вместо приветствия. — Спецификация новая пришла, уже всю голову сломала. Но о тебе думаю постоянно, между прочим.

— Аналогично. — Я улыбнулся в трубку. — Только ты давай, сосредоточься на работе. Думать обо мне будешь вечером, в нерабочее время.

— Деспот. — Она хмыкнула. — Слушай, Ген. Инга сегодня с утра на айтишника наехала. У неё какой-то доступ пропал, к чему-то там. Он отмолчался, мол, ничего не знаю, не трогал. А мне потом доложил, конечно.

Ага. Засуетилась.

— Держи ухо востро, — сказал я. — Тебе она пока ничего не говорила?

— Нет. Молчит и улыбается.

— Вот и пусть улыбается. И машет. Не подавай виду. Работай как работала.

— Поняла, командир. Ладно, буду пахать дальше. Целую тебя.

— И я. Пока.

Я положил трубку и открыл «Авито». Полистал, нашёл то, что искал, созвонился, забронировал. Маленькое дело, но нужное. Об этом расскажу позже.

А ближе к вечеру я понял, что заслужил отдых. Длинная паршивая неделя — Орлов, майор с подброшенным стволом, кладбище, Лёхина могила, заплаканная Оля. Голова гудела, как трансформаторная будка. Мне нужно было выгрузить из неё весь этот хлам, и я знал ровно один безотказный способ.

Я набрал Панкратова.

— Привет, — буркнул он вместо «алло». — Говори, что надо. Но не надейся, что много получишь. Ты лимит вычерпал еще пару месяцев назад.

— Не, ну раз ты не хочешь много, — протянул я, — то я выдам тебе всего лишь одну банку пива.

Пауза.

— Оппа. — Голос у Сереги сразу потеплел. — Интересно. А если не?

— А если не, то хватай завтра после обеда Пашку, отпрашивайтесь у жён, и поедем в баню.

В трубке хрюкнули, потом заржали в голос. По-доброму так, заразительно.

— Да неужели, Гена? — выдавил он сквозь смех. — Ты меня сейчас, по ходу, на измену поставил. Я уж думал, опять кого пробить надо, машину какую по камерам выцепить. А он — баня. Я аж присел.

— Цени, Серый. Я редко в благотворительности замечен.

— Это да, это я заметил. — Он отдышался. — Считай, договорились. Сейчас Пашке звякну, он на радостях, поди, на работе на месте подпрыгивать начнёт. Отзвонюсь. После четырех буду свободен. Адрес кинешь? Мы подъедем.

— Я заеду за вами. В пять у твоего дома.

Он скис на секунду.

— Так ты что, за рулём, что ли, будешь? Какая ж это баня за рулём, это издевательство одно.

— Машину там брошу, если что, — схитрил я. — Утром заберу. Не переживай за мою печень, она ещё меня переживёт.

* * *

На следующий день я подготовился основательно.

Заехал на рынок, взял хорошего мяса — свиную шейку с правильными прожилками, не ту жилистую дрянь, что в сетевых лежит под плёнкой. Купаты у проверенного мужика, вяленой рыбки к пиву — корюшку, как и обещал, пару ящиков светлого. Веники у бабки на въезде в рынок — дубовые и берёзовые, на любой вкус. Мясо замариновал как только зашел домой, по своему любимому рецепту рецепту. К вечеру оно дойдёт до нужной кондиции.

В пять я стоял у Серёгиного подъезда. Пашка уже маячил во дворе, в спортивных штанах и куртке, с пакетом. Увидел меня, расплылся, полез в машину.

— Гена! Здорово, чертяка!

— Здорово, Паш.

Я был искренне рад его видеть, хоть и не мог выудить его из Гениной памяти ни одним краешком. Ну и чёрт с ним. Хороший мужик, это и без воспоминаний понятно.

Серёга выкатился из подъезда минут через пять — с веником под мышкой и пакетом, в котором, судя по очертаниям, лежали тапки, шапка-ушанка для парной и прочая банная амуниция. Уселся назад к Пашке, пристроил веник, как драгоценность.

— Поехали, пока жёны не передумали нас отпускать, — сказал он. — Моя так подозрительно смотрела. Думает, мы по бабам намылились.

— С веником-то? — фыркнул Пашка.

— Веник — это святое.

Мы выехали из Серпухова, но недалеко — до деревни Пущино. Я свернул по навигатору на тихую улочку, заехал во двор по адресу, который вчера забронировал.

Во дворе стоял добротный двухэтажный сруб. На первом этаже — настоящая русская баня, на втором четыре комнаты, чтобы было где переночевать. Хозяин уже протопил, как договаривались, оставил ключ под условленным камнем и деликатно растворился.

— Ну что, мужики, — я заглушил мотор. — Располагаемся.

Серёга вылез, потянулся, оглядел сруб и присвистнул.

— Гена. Ты меня балуешь. Я уже боюсь, что ты в следующи раз попросишь, за такой-то отдых.

— Хочу, чтобы ты заткнулся и пошёл париться, — сказал я. — Это вся моя коварная просьба.

* * *

Внутри пахло разогретым деревом, дёгтем и чем-то травяным. Печь дышала жаром через приоткрытую дверцу каменки. Мы скинули одежду в предбаннике, замотались в простыни и нырнули в парную.

Пар был хороший. Влажный, плотный, градусов под восемьдесят. Он обнял меня сразу, целиком, забрался в каждую пору, и я почувствовал, как из тела начинает выходить вся накопленная за неделю дрянь — вместе с потом.

— Ох, мать честная, — простонал Пашка, укладываясь на верхний полок. — Вот это я понимаю. Вот это жизнь.

— Поддай-ка, — сказал Серёга, устраиваясь рядом.

Я плеснул на камни ковш воды с капелькой эвкалипта. Каменка зашипела, как разъярённая кошка, и волна жара ударила по ушам. Пашка крякнул и сполз пониже.

— Ген, ты меня угробить решил! — взвыл он. — Я ж не казан, чтоб меня на пару доводить!

— Терпи, морпех, — отозвался Серёга. — Раньше думать надо было, когда столько пуза наел.

— Это не пузо. Это стратегический запас.

Я сидел и помалкивал, слушал их перепалку и тихо балдел. Интерфейс в парной вёл себя смирно — то ли жара его глушила, то ли двое распаренных довольных мужиков просто не давали ему пищи. Только тёплый ровный фон, без единой острой ноты. Хорошо.

Когда пот пошёл ручьём и стало казаться, что ещё минута — и я сварюсь, как пельмень, мы вывалились на улицу. Во дворе стояла большая деревянная купель, доверху налитая ледяной водой. От одного взгляда на неё всё внутри сжималось.

— Кто первый? — спросил Пашка, поджимая пальцы на холодных досках.

— По старшинству, — нашёлся Серёга. — Гена, ты у нас бизнесмен, тебе и честь.

— Трусы вы, а не банщики, — сказал я и без разбега ухнул в купель.

Вода была такая, что воздух из лёгких вылетел сам, без моего участия. Сердце на секунду подумало, не остановиться ли ему совсем, потом передумало и заколотилось так, что в ушах зазвенело. Я вынырнул, отфыркиваясь, с воплем, который, наверное, слышали в соседней деревне.

— Зар-р-раза! — выдохнул я. — Хорошо-то как!

— Орёт, а говорит — хорошо, — глубокомысленно заметил Пашка. — Шизофрения.

— Так это и есть кайф, балда. Лезь давай.

Пашка лез в купель наверное с минуту. Сначала ногу. Потом вторую. Потом стоял по колено и причитал, что он человек семейный, у него трое детей, и кто их кормить будет, если он тут окочурится. Серёга не выдержал и просто толкнул его в плечо. Пашка ушёл под воду целиком, с булькающим возмущённым воплем, вынырнул и разразился такой тирадой про десантуру, про Серёгину родню до седьмого колена и про то, что он сейчас этого гада утопит, что мы с Серёгой согнулись пополам от хохота.

— Я тебе это припомню! — Пашка выскочил из купели красный, как варёный рак, и сразу ринулся обратно в парную, отогреваться. — Морпеха в прорубь, а⁈ Это статья!

— Это не прорубь, это купель, — крикнул ему вслед Серёга. — Прорубь зимой будет. На крещение свожу.

— Иди ты со своим крещением!

Контраст между парной и ледяной водой — это, я вам скажу, отдельный вид удовольствия. Тело будто заново рождается. Кожа горит, кровь несётся как ошпаренная, в голове ясность необыкновенная. Я в прошлой жизни летал на термальные источники в Исландию, платил бешеные деньги за спа в Швейцарии с видом на Альпы. И ни разу, ни единого раза не чувствовал того, что чувствовал сейчас, в купели из строганых досок в деревне Пущино, под вопли матерящегося Пашки.

Идиот я был, Макс Викторов. Богатый счастливый идиот, который не знал, где живёт настоящее.

* * *

После второго захода я отправил Пашку разжигать мангал.

— Почему я? — возмутился он, кутаясь в простыню. — Я гость.

— Ты морпех, — сказал Серёга. — Тебе огонь по уставу положен.

— Я морпех, а не кочегар!

— Паш, — сказал я примирительно, — кто мангал жжёт, тому первый шампур.

Пашка подумал секунды две.

— Логично, — согласился он и пошёл к мангалу с видом человека, идущего на подвиг.

Я достал из багажника контейнер с замаринованным мясом, купаты, рыбку, пиво. Пока угли разгорались, мы вскрыли по банке. Серёга поднял свою торжественно, как кубок.

— Ну, мужики. За что пьём. — Он откашлялся. — За то, чтоб в этой жизни были такие вот дни. Когда не надо никуда бежать, никому ничего доказывать, а можно просто попариться, выпить пива и поржать с Пашки, когда он в купель лезет.

— За меня, что ли, тост? — оживился Пашка от мангала.

— За тебя, родной. Ты у нас гвоздь программы.

Мы чокнулись банками, отпили по паре глотков. Пиво после парной зашло так, что я понял всех поэтов, воспевавших этот напиток. Холодное, горьковатое, оно прокатилось внутри и осело где-то в районе блаженства.

И снова в парилку. Серёга на этот раз притащил веники, замоченные в тазу.

— Так, — сказал он, размахивая дубовым. — Кто первый под раздачу?

— Гена, — мгновенно сдал меня Пашка. — Он сегодня угощает, ему все почести.

— Я смотрю, у вас тут демократия, — проворчал я, укладываясь на полок животом вниз. — Все почести почему-то мне достаются.

— А ты как думал. Бизнес — это ответственность.

Серёга парил от души. Сначала прошёлся веником сверху, нагоняя жар, потом начал охаживать спину, плечи, ноги — то прихлёстывая, то прижимая горячие листья к коже. Я кряхтел, стонал и чувствовал, как из меня выходит последнее напряжение, копившееся месяцами. Орлов, Каспарян, флешка, майор — всё это выпаривалось из меня под мерные шлепки дубового веника.

— Дыши, дыши, — командовал Серёга. — Не зажимайся. Расслабь лопатки.

— Серый, ты прям массажист.

— Я в армии банщиком при части подрабатывал, — гордо сообщил он. — У меня рука поставленная.

— Оно и видно, — простонал я. — У меня уже спина как отбивная.

Потом настала очередь Пашки. Тут уж мы с Серёгой отыгрались по полной. Парили его в четыре руки, гоняли жар с двух сторон, и Пашка выл, что мы его уморить решили, что он трёх детей не вырастил, что десантуру так не парят. Когда он наконец сполз с полка, красный и обмякший, то выглядел совершенно счастливым.

— Вот теперь я понимаю, — выдохнул он, — за что вы, гады, друг друга веником лупите. Это ж нирвана.

— О, заговорил по-буддистски, — заметил я. — Доходит.

Мясо тем временем мы поставили на угли. Шашлык на шампурах, купаты на решётке. Дежурили по очереди — кто не в парной, тот следит, чтоб не подгорело. Серёга, правда, чуть не прозевал свою смену, заболтавшись про какого-то общего знакомого, и купаты с одной стороны успели зарумяниться чуть сильнее положенного.

— Серый! — заорал Пашка, выскакивая из бани. — Ты чего творишь! Купаты горят!

— Не горят, а карамелизуются, — отбился Серёга, переворачивая решётку. — Это кулинарный приём.

— Это приём «забил на дежурство», вот это что за приём.

— Да нормальные купаты, не бухти.

Купаты, к слову, и правда вышли отличные. С хрустящей корочкой, сочные внутри. Пашка, который только что грозился Серёгу за них четвертовать, умял две штуки, не вставая.

* * *

Шашлык дошёл, когда мы уже были распаренные до состояния варёной картошки и слегка хмельные от пива. Накрыли стол в предбаннике — простой деревянный стол, на нём мясо горкой, рыбка, остатки купат, зелень, хлеб. Расселись.

Я отрезал кусок шашлыка, отправил в рот. Мясо таяло, сок брызгал, маринад сделал своё дело. Получилось.

— Гена, — сказал Пашка с набитым ртом, — ты где так готовить научился? Шашлык — закачаешься.

— Жизнь научила, — сказал я. Дежурная фраза, которая прикрывала всё, что нельзя объяснить.

— Жизнь, — фыркнул Серёга. — Меня вон жизнь учила-учила, а я всё равно уголь делаю вместо шашлыка. Видать, не у того учителя.

— У тебя руки из правильного места растут только для камер, — сказал Пашка. — Я ж помню, как ты на даче у тестя шашлык спалил. До углей. Тесть тебя потом полгода вспоминал.

— Один раз было!

— Два!

— Ну два. — Серёга махнул рукой. — Зато я парю как бог. Каждому своё.

Мы засмеялись. Я смотрел на этих двоих — раскрасневшихся, довольных, с блестящими от жира пальцами — и ловил себя на странном чувстве. В прошлой жизни у меня не было ни одного, с кем можно было вот так посидеть. Без повода и расчёта. Чтоб просто сидеть, есть руками шашлык и ржать над спалённым на чужой даче мясом.

Друзей у Макса Викторова не было. Совсем. А у Гены, оказывается, были. И они достались мне в нагрузку к телу, и оказались куда более ценным активом, чем любой офшор.

— Чего загрустил? — толкнул меня Пашка локтем. — Давай, открывай пиво. Не для того отпрашивались, чтоб ты тут в думы впадал.

— Да я не грущу. — Я открыл по новой банке. — Хорошо мне с вами, мужики. Вот честно.

— Опа, — Серёга поднял брови. — Гена расчувствовался. Это всё пиво.

— Это всё баня, — поправил я. — Баня души лечит.

— Во-о, — Пашка ткнул пальцем в потолок. — Золотые слова. Запиши, Серый, на табличку повесим.

— Сам пиши, у тебя почерк красивее.

— У меня почерк как у врача. Никто не разберёт.

— Ну вот, мудрость и должна быть загадочной.

Я хохотал так, что закашлялся пивом, и Серёга колотил меня по спине, приговаривая, что вот, мол, человека спасаю, а он мне даже не платит. Пашка предложил, что в качестве платы Серёга может забрать недоеденную рыбку. Серёга обиделся, сказал, что его дружба дороже рыбки. Пашка уточнил — насколько дороже, на две рыбки или на три. Препирались минут десять, пока не сошлись на том, что дружба бесценна, но рыбку всё равно поделят по-братски.

* * *

Сидели мы долго.

Говорили обо всём и ни о чём. Пашка рассказывал про детей — старший в футбол ходит, средний учится так себе, младшый в три года уже всеми в садике командует. Серёга жаловался на начальство в ЦОДД, на новую систему, которая вечно глючит. Я больше слушал, вставлял реплики, подливал пива и чувствовал, как растворяюсь в этой простой тёплой компании.

Несколько раз ныряли снова в парную — уже без фанатизма, для удовольствия. Купель тоже навещали, и каждый раз Пашка устраивал перед ней целое представление, словно перед погружением на дно Марианской впадины.

— Я не понимаю, — говорил он, стоя по пояс в ледяной воде, — почему я каждый раз сюда лезу. Я ж нормальный человек. У меня высшее образование.

— Зов предков, — серьёзно объяснял Серёга. — Деды так делали. И прадеды.

— Деды были закалённые. А я в офисе сижу.

— Так закаляйся. Лезь глубже.

— Я тебя сейчас сам закалю, гад.

К полуночи мы выдохлись окончательно. Сытые, чистые, распаренные, размякшие. Сидели за столом уже вяло, разговор тёк лениво, паузы становились всё длиннее и уютнее. Пашка в какой-то момент начал клевать носом прямо над тарелкой.

— Так, бойцы, — сказал я. — По-моему, пора по комнатам. А то Пашка сейчас в рыбку лицом упадёт.

— Не упаду, — пробормотал Пашка, не открывая глаз. — Я бдю.

— Ты бдишь так, что храпеть скоро начнёшь.

— Это медитация.

Мы кое-как растолкали его, прибрали со стола. Поднялись на второй этаж, разбрелись по комнатам. Я упал на узкую кровать с чистым бельём, и тело — благодарное, выпаренное, отмякшее — провалилось в сон почти мгновенно.

Перед тем как отрубиться, я успел подумать — просто баня с шашлыками. Просто друзья, с которыми хорошо.

Где-то за стенкой уже раскатисто храпел Пашка — мощно, с переливами, как и обещал Серёга. Я усмехнулся в темноту.

— Бдит, — сказал я тихо сам себе.

И уснул без снов.