Глава 10

Проснулся я от солнца, которое било в окно второго этажа сквозь занавеску в мелкий цветочек. Полежал минуту, прислушиваясь к телу. Тело отзывалось приятной тяжестью и какой-то чистотой изнутри, будто из него выпарили не только пот, но и весь хлам, что копился неделями. Голова не болела — пива выпили в меру, основная нагрузка ушла в парную.

За стенкой было тихо. Пашка отхрапел своё и теперь, видимо, добирал последние сны.

Я спустился вниз. В предбаннике на столе стояла горячая литровая банка с кофе, замотанная в полотенце, — хозяин занёс утром, как и обещал. Рядом три кружки и пакет с сушками. Я налил себе, сел на лавку и стал пить мелкими глотками. Кофе был так себе, растворимый, но горячий и с молоком, и после бани заходил отлично.

Минут через десять сполз Серёга, мятый, со следом от подушки через всю щёку.

— О, живой кто-то есть. — Он плюхнулся напротив, потянулся к банке. — Слышь, а Пашка где?

— Спит. Бдит.

Серёга хмыкнул, налил себе.

— Хорошо вчера посидели, — сказал он, отхлёбывая. — Я уж и не помню, когда так. Просто мужиками, без начальства.

— Без начальства — это ты погорячился. — Я кивнул на себя. — Я тут вообще-то твой клиент. Сейчас допьёшь кофе и пойдёшь машину мне с утра пробивать по камерам.

Серёга поперхнулся, потом заржал.

— Вот ты гад. Человеку и расслабиться не дашь.

Пашку мы добудились через полчаса. Он сошёл вниз с лицом мученика, выпил подряд две кружки, заявил, что воскрес, и тут же предложил повторить всё это «на майские». Серёга поддержал. Я сказал, что подумаю, имея в виду «да», и оба это поняли.

Прибрались, выгребли мусор, заперли сруб и положили ключ под условленный камень. Я развёз их по домам — сначала Пашку на окраину, потом Серёгу к его подъезду. Пашка на прощание долго тряс мне руку и говорил, что я мужик, каких поискать. Серёга просто хлопнул по плечу и сказал «спасибо, Ген». От него этого хватило.

* * *

К себе на Ворошилова я вернулся к полудню.

В квартире было тихо и пусто, как обычно. Я кинул сумку с банными причиндалами в угол, открыл окно — проветрить застоявшийся воздух. Поставил чайник. Пока он закипал, я торчал у окна и смотрел во двор.

И двор подкинул мне маленький подарок.

От подъезда шёл Виталик. Сосед-десантник, гроза парковки, мужик с наколкой «За ВДВ» и вечно кислым лицом. Только лицо сейчас было не кислым. Рядом семенила Дашка, дочка его, шестнадцать лет, наушники болтались на шее. Они о чём-то оживленно разговаривали, и Виталик вдруг громко засмеялся — через стекло я не слышал, но видел, как у него тряхнуло плечами. Дашка пихнула его локтем в бок, он картинно сделал вид, что заваливается. Дурачились, в общем. Отец с дочерью, которые недавно опять научились друг с другом говорить.

Я стоял и улыбался, как дурак. Месяца два назад он мне чуть шею не свернул за то, что я ему ляпнул лишнего. А теперь идут вдвоём, смеются. И открытка, нарисованная, поди лежит у него в бардачке Крузака — я ж Дашке так и говорил, что будет там лежать до старости.

Мелочь вроде. А тепло.

Чайник щёлкнул. Я заварил, кинул сахар и сел за стол. Подсолнухи на клеёнке смотрели на меня жизнерадостно, как всегда.

Ну что. Отдохнул — пора и поработать.

* * *

Я открыл ноутбук, достал флешку и сел разбирать.

Захаров дал мне пару дней. Пара дней почти истекла. И всё это время я честно тянул с тем, что делать, в общем-то, не хотелось, — лезть в собственный архив и решать, какими чужими грехами я готов поделиться с государством, а какие приберечь себе.

Флешка была та самая, «СТРАХОВКА», которую я — Макс — просил собирать на случай, если Артур решит меня кинуть. Артур решил. И кинул не на бумаге, а в воду, на двадцати трёх метрах глубины. Так что страховка из гипотетической стала очень даже актуальной.

Я открыл папки и начал перебирать.

Аналитик внутри меня наконец-то получил задачу по душе и заработал ровно, без эмоций. Вот это — схемы вывода через Кипр на Сейшелы, цепочки прокладок, номинальные директора. История, конечно, но история подтверждённая, с подписями. Это можно. Это Захарову как раз и нужно — настоящее, говорил он. Ну, настоящее так настоящее. Дам ему скелет, к которому он сам нарастит мясо.

Вот это — Ланской. Правая рука и юрист, который подмахивал всё подряд не глядя, пока ему капал процент. Платёжки, переписка, две голосовые, где он ровным голосом обсуждает, как прогнать транш через подставное юрлицо. Ланской — мишень удобная. Его и Каспарян сольёт первым, если запахнет жареным. Так что пусть лучше я его сдам. Когда надо и куда надо.

А вот это — беречь.

Голосовые самого Каспаряна. Три файла, где Артур своим бархатным баритоном, которым он умел уговорить кого угодно на что угодно, обсуждает то, за что в этой стране дают совсем не условно. Мой главный патрон. По сути единственный. Отдашь сразу — и ты пустой, отработанный, можно и в расход. Придержишь — и с тобой считаются. Захаров это понимал не хуже меня, потому и не давил. Своего он чуял за версту.

Я сидел на кухне, пил чай и раскладывал чужие грехи на две стопки — «можно» и «нельзя». Вот так — когда-то занимался холдингом, теперь приходится разбираться с компроматом на клеёнке с подсолнухами. Дожил, в общем.

Идиотизм ситуации я вполне осознавал. Ну и ладно. Зато живой, в какой-то мере.

Перебирая папки, я наткнулся на одну, которую сам уже толком и не помнил. Подписана была невнятно — «личное / архив». Открыл. Внутри — старые сканы, какие-то фотографии, обрывки. И среди них — пара документов, которые касались не Артура и не активов, а моей семьи. Бабушки. Адреса, какие-то старые доверенности, через которые в своё время помощник Артём оформлял ей лекарства и переводы.

Я нахмурился. Вот этого я не помнил совсем. То ли сам когда-то скинул на флешку и забыл, то ли просто отложилось мимо памяти. Само по себе — ерунда, ничего криминального. Но мне очень не понравилось, что мои собственные ниточки к бабушке валяются на одном носителе с компроматом на Каспаряна. Или же это нарыл тогда тот айтишник? Если эта флешка хоть раз окажется не в тех руках полностью — а не дозировано, как я хочу, — то выйти на Дубки станет на порядок проще.

Я почесал затылок. Ладно. Это отдельная история, разберусь потом. Эти файлы Захарову точно не пойдут — выдеру их из пакета, перепишу чистое отдельно. Но галочку в голове поставил жирную. Бабушку и так обложили — Иван с той фотографией калитки напомнил об этом доходчивее некуда. Лишний раз тянуть к ней ниточку незачем.

Я перекинул всё, что считал безопасным, в отдельную папку. Потом прошёлся по ней ещё раз, медленно, и выкинул каждый файл, где хоть боком маячили посторонние или мелькали Дубки. Осталось то, что не жалко: схемы вывода, Ланской, цепочки офшоров. Захарову на радость. Но без того, чтобы он наелся до отвала и потерял ко мне интерес.

Скинул на чистую флешку, которую как раз и держал для такого дела. Старую спрятал обратно в тайник.

Ну вот и всё. Можно звонить.

* * *

Номер Игоря висел у меня в контактах — он сам мне набирал, когда они с Александром стояли внизу, я и сохранил.

Трубку он снял на втором гудке.

— Слушаю.

— Это Геннадий. Готов передать информацию Захарову.

Он помолчал секунду, видимо прикидывая что-то своё.

— Через сорок минут подъедете? Парковка у «Магнита», на Пушкина. Встаньте подальше от входа, я сам подойду.

— Буду.

Я натянул куртку, положил флешку во внутренний карман, и вышел.

На улице была обычная апрельская хмарь — небо висело низко, ветер тянул сырой, противный и лез за воротник. У «Магнита» в обеденное затишье было машин пять, не больше. Я загнал «Киа» в дальний угол, заглушил двигатель и стал ждать.

Игорь появился ровно через минуту после моего приезда — значит, был где-то рядом, видел, как я подъехал. Серая невзрачная куртка и точно такая же серая невзрачная физиономия. Подошёл, открыл пассажирскую дверь, сел.

Интерфейс выдал ту же гладкую стальную поверхность, что у Захарова и Орлова. Эти люди будто прошли один курс по выключению эмоций. Читать нечего — только лёгкий привкус морской соли на языке, и всё.

— Здравствуйте, — сказал я.

— Здравствуйте. — Он не стал тратить слов. Протянул раскрытую ладонь.

Я положил в неё флешку.

— Что тут?

— Тут схемы вывода через Кипр и Сейшелы. Цепочки прокладок, номиналы. И отдельно — по Ланскому. Платёжки, переписка, два его голосовых. — Я говорил спокойно, по делу. — Это то, что я могу отдать сейчас. Чистое, никого постороннего не цепляет.

Игорь сжал флешку в кулаке, кивнул.

— А остальное?

— А остальное — когда Игорь Андреевич объяснит мне, под что именно оно пойдёт. — Я выдержал его взгляд, хотя толку от этого с такими людьми ноль. — Я не торгуюсь. Я просто не хочу, чтобы то, что я отдам, ударило по тем, кто ни при чём.

Он смотрел на меня секунды три. Потом снова кивнул.

— Передам. — Сунул флешку в карман куртки. — Игорь Андреевич, скорее всего, сам с вами свяжется. Сегодня-завтра.

— Хорошо.

Он открыл дверь, выбрался наружу, не прощаясь, и пошёл к серой «Шкоде», стоявшей через два ряда.

Я завёл мотор. Внутри сидело то двойственное чувство, которое я хорошо знал по прошлой жизни. С одной стороны — облегчение: ход сделан, фигура передвинута, партнёр по интересу получил свой кусок. С другой — лёгкое неприятное ощущение, что я только что собственными руками раскрутил маховик, который теперь крутится сам и остановить его я уже не смогу.

Ну и пусть. Маховик этот крутится в нужную мне сторону. На Артура.

* * *

Звонок раздался, когда я уже подъезжал к дому, — часа через три, как Игорь и обещал. Незнакомый номер. Но я догадывался, кто это.

— Слушаю.

— Геннадий. — Ровный голос Захарова, гладкий, как и его аура. — Получил. Спасибо.

— Не за что.

— По Ланскому материал годный. — Он говорил так, будто принимал у студента зачёт. — Голосовые особенно. Ложатся хорошо. С ними можно работать.

— Рад, что пригодилось.

Он замолчал. На той стороне что-то шуршало — то ли бумаги перебирал, то ли просто держал трубку и думал.

— Только этого мало, и вы это сами понимаете, — сказал он наконец. Спокойно, без нажима. — Ланской — передаточное звено. Через него зайти можно, а взять некого. Мне нужен тот, кто сидит наверху цепочки. А к нему вы меня пока так и не подпустили.

— Я сразу всё и не обещал, Игорь Андреевич. — Я завернул во двор, встал на своё место у бордюра. — Договаривались как: разберу и отдам, что чистое. Чистое отдал. По верхушке мне ещё думать надо. Это не упрямство, это осторожность.

— Понимаю. — Ни раздражения, ни досады. Ровный голос, без единой зацепки. — Я не давлю. Просто говорю, что игра не доиграна. Думайте. Время у вас пока есть.

— Пока?

Он помолчал секунду.

— Скажу вам одну вещь. Один раз и без деталей. — Голос опустился на полтона, стал тише, доверительнее, и от этого мне почему-то сделалось не по себе. — Тот материал, что вы в первый раз принесли, в парк, — он ушёл наверх. Я вам говорил. Но не сказал, насколько высоко. Темой занялись плотно. Не я. Куда выше. Там, где по пустякам не шевелятся.

Я молчал, держа трубку у уха.

— К чему я. Вы запустили штуку, которая дальше едет сама. Без вас. И затормозить её вы уже не сможете, как ни старайтесь. Так что если у вас где-то теплилась мыслишка в нужный момент отыграть назад, передумать, тихо всё подмести, — выкиньте её. Опоздали. Колесо завертелось.

Внутри что-то устало согласилось. Я ведь и сам это понимал и буквально только что об этом думал. Но когда тебе это проговаривают вслух, спокойно, человек с погонами Захарова, — оно как-то иначе оседает. Тяжелее.

Джинна я выпустил. Бутылку выбросил. Обратно не запихнёшь.

— Я назад и не собирался, — сказал я. — Мне нужно, чтобы Каспарян сел. Тут ничего не поменялось.

— Вот и хорошо. — Я услышал, как он усмехается одними губами. — Тогда мы по-прежнему тянем в одну сторону. Думайте над верхушкой, Геннадий. Не торопитесь, но и не затягивайте. Всего доброго.

И положил трубку.

Я посидел в машине, глядя на серый забор соседнего двора. Внутри было пусто и гулко. Так бывает после большого хода, когда отступать уже поздно, а вперёд лезть боязно.

Джинна я выпустил. И джинн этот теперь летел куда-то очень высоко, к людям, которых я в глаза не видел и которые занимались Артуром всерьёз. А я торчал в арендованной «Киа» во дворе серпуховской хрущёвки и понимал простую вещь. От меня теперь зависел не сам запуск. Запуск уже состоялся. От меня зависело только одно — в какой момент я выкачу Артуру финальный счёт.

Зараза. А ведь именно этого я и добивался.

* * *

Домой я поднялся уже в сумерках.

Поставил чайник — наверное, в пятый раз за день — нарезал хлеба, выгреб из холодильника остатки сыра и колбасы. Ужин холостяка, ничего выдающегося. Тело после бани просило не разносолов, а просто чего-нибудь закинуть внутрь и лечь спать.

Я ел бутерброды, запивая их чаем и гонял по кругу прошедший день. С утра — кофе с мужиками в предбаннике, вялые шутки, Пашкино помятое лицо. Потом Виталик с Дашкой во дворе, эта дурацкая тёплая картинка, от которой до сих пор где-то под рёбрами потягивало хорошим. Потом флешка, сортировка чужих грехов на кухне с подсолнухами, передача Игорю на парковке. И звонок Захарова в конце, который всё аккуратно подытожил: ну что, ребят, обратной дороги больше нет.

День вышел из двух половинок. В первой я обычный мужик, который попарился с друзьями и порадовался за соседа с его пацанкой. Во второй — игрок, который двигает фигуры против человека, заказавшего ему смерть на Мальдивах. И обе половинки — я. Я уже давно перестал разделять себя на Макса и Гену. Сейчас это один человек. И тот, что смеялся в купели под Пашкины вопли, и тот, что спокойно раскладывал компромат по двум стопкам.

Чудная из меня вышла конструкция. Ну и пусть. Главное, что она пока работает.

Я доел, сполоснул кружку с тарелкой, поставил на сушилку. Подошёл к окну. Двор уже утонул в темноте, светились редкие окна, под единственным живым фонарём кружила мелкая морось.Машины Виталика на месте не было — уехал куда-то, может, Дашку к матери в Тулу повёз. Хорошо, если так.

Я думал о бабушке. О той папке с её адресом и доверенностями, которая всплыла на флешке. Нужно будет с этим разобраться окончательно — стереть, переписать, развести по разным углам, чтобы ни при каком раскладе одна ниточка не тянула за собой другую. Я и так держу её на тонком волоске конспирации — деревенская клиентка, помощь старушкам, Люда, которой велено молчать. Незачем оставлять следы, которые сам же потом и буду проклинать.

Зазвонил телефон. Лера.

— Привет, банщик, — сказала она. — Ну как, отдохнул? Не сварился в своей парилке?

— Почти сварился. — Я улыбнулся в трубку, сел на табурет. — Но выжил. Пашка вот чуть не утонул в купели, но это уже его личные счёты с холодной водой.

— Кто такой Пашка?

— Друг. Морпех бывший, теперь у Серёги в ЦОДД работает. — Я помолчал. — Хороший мужик. Простой.

— Завидую, — сказала она. И в голосе правда мелькнуло что-то такое. — У меня вот ни одной подруги не осталось, с кем вот так можно. Думала, Инга есть. А оказалось — нет.

Я уловил, как у неё дрогнул голос на этом «Инге».

— Что там с ней? — спросил я.

— Да ничего нового. Улыбается, машет, лезет с заботой. — Лера вздохнула. — Я слежу, как ты сказал. Доступы айтишник подрезал окончательно. Жду, когда она дёрнется по-крупному.

— Дёрнется. — Я был в этом уверен. — Главное — не торопись и не выдавай себя. Кто торопится, тот ошибается.

— Учитель. — Она фыркнула, но беззлобно. — Ладно. Я чего звоню-то. Соскучилась. И ещё — помнится, ты говорил про юг, про отпуск?

Я подумал про юг. Про море, которого Лёха так и не увидел. Про Олю у деревянного креста. Про то, что мне ещё додавливать Дроздова, начать работу с Орловым, сдавать Каспаряна и чёрт знает что ещё разгребать.

— Говорил, — сказал я. — А раз говорил, то обязательно поедем. Только дай мне пару недель тут разрулить. И поедем.

— Обещаешь?

— Обещаю. — И, в отличие от многих своих обещаний за последнее время, это я твёрдо собирался сдержать. — Только ты мне напомни про море, если я опять закопаюсь в дела.

— Напомню, не сомневайся. — Она помолчала. — Ты, главное, береги себя там. Целую.

— И я тебя. Спокойной ночи, Лер.

Я положил телефон на клеёнку и ещё посидел в тишине.

День заканчивался. Длинный, странный, разъехавшийся надвое день — с баней и компроматом, с дочкой соседа и звонком из ведомства, которое я даже толком не мог назвать. Колесо я раскрутил. Назад его не загнать. Артур где-то там, в своей Москве, наверное, как раз сейчас глотает валидол и читает заключения почерковедов про письма из Катманду, не зная, что к нему уже едет кое-что посерьёзнее писем.

А я сижу в съемной хрущёвке на Ворошилова, пью уже почти холодный чай и думаю о том, что надо завтра стереть с флешки пару файлов про бабушку.

Из всех, кого я знал в прошлой жизни, ни один не поверил бы, что Максим Викторов может быть так спокоен, имея так мало.

Я допил чай, выключил свет на кухне и пошёл спать. Завтра будет новый ход. А сегодня — хватит.