Глава 11

Утро началось с того, что я полез искать документы Гены.

Не то чтобы я их прятал или потерял — просто за все месяцы в новом теле я ни разу не открывал нижний ящик тумбочки до конца. Там лежала картонная папка на резинке, потёртая по углам, с надписью «Документы» зелёной ручкой. Геннадий, видимо, любил порядок в бумагах больше, чем в жизни. Я вытряхнул содержимое на диван и стал перебирать.

Паспорт. Свидетельство о разводе. Трудовая книжка с последней записью двухлетней давности. СНИЛС, полис, военный билет с отметкой «Балтийск, ВМФ». Копия свидетельства о смерти Лёхи Курочкина — это я уже видел и отложил отдельно, не хотелось его трогать лишний раз. Какие-то квитанции, гарантийник на телевизор «Самсунг», даже инструкция к утюгу, аккуратно сложенная вчетверо.

Загранпаспорта не было.

Я перебрал всё ещё раз, медленнее. Потом потряс папку, заглянул в ящик, провёл рукой под бельём на полке выше. Пусто. Я сел на диван, держа в руках красную книжицу внутреннего паспорта, и сообразил простую вещь.

Гена за границей не был ни разу. Никогда. Тело, в котором я сейчас сидел, дальше Балтийска по службе да Москвы по работе не выезжало вообще. Загранника у него не было, потому что он ему был не нужен. Зачем таксисту из Серпухова загранпаспорт.

Я усмехнулся, глядя на подсолнухи на клеёнке через дверной проём.

Вот это поворот. Максим Викторов облетел планету по кругу раза три, считал часовые пояса как сдачу в магазине, держал в голове расписание частных терминалов в половине европейских столиц. А тело Гены за всю жизнь моря в глаза не видело. Балтийское не считается — там он его, скорее, ведром черпал на палубе, а не ногами в воде стоял.

Я пообещал Лере юг. Море. И теперь выяснялось, что вывезти её за границу я при всём желании не могу — потому что человек, в чьём паспорте написано «Петров Геннадий Дмитриевич», нигде в системе как выездной не значится.

— Молодец, Гена, — сказал я вслух самому себе. — Обещал женщине море, а у самого даже бумажки нет, чтоб через границу пройти.

Ну и ладно. Не повод отменять обещание. Повод его наконец оформить.

* * *

Я открыл ноутбук, зашёл на «Госуслуги».

Аккаунт у Гены был — подтверждённый, что меня даже слегка удивило. Видимо, когда-то регистрировал для какой-нибудь справки или штрафа. Логин подобрал по записанному в той же зелёной тетради паролю, который Геннадий, законопослушный человек, держал на отдельной странице. Спасибо тебе за порядок.

Дальше началась возня, которую я в прошлой жизни перекладывал на помощников, не задумываясь. Заявление на загранпаспорт. Выбор: старого образца на пять лет или биометрический на десять. Я повисел над этим выбором секунд тридцать. Биометрика дольше, там очередь на сдачу отпечатков, фотографирование в ведомстве, вся эта канитель. Старый образец — проще, фото сам загрузил, личная явка одна. Мне не паспорт на десятилетие вперёд нужен, мне нужно быстро. Ткнул в пятилетний.

Фотография. Требования к фону, к размеру, к выражению лица. Я пощёлкал телефоном сам, у белой стены кухни, держа аппарат на вытянутой руке. Первые три кадра система забраковала — то тень, то блик, то я случайно вышел с таким лицом, будто меня в налоговую вызвали. На четвёртом получилось сносно. Поправил в редакторе яркость, загрузил.

Анкета. Места работы за десять лет. Вот тут я слегка завис, потому что биографию Гены знал кусками. ИП «Гена-Сервис», такси, прочерки в промежутках. Заполнял по трудовой, осторожно, сверяясь с записями. Где не помнил точных дат — ставил по логике, благо для загранника старого образца трудовая деятельность нужна была справочно.

На моменте «выберите подразделение для подачи» сайт мне выдал бодрое «Ошибка 500. Внутренняя ошибка сервера». Я перезагрузил страницу. То же самое. Перезагрузил ещё раз — повезло, прогрузилось. Заявление не сохранилось даже в черновиках. Пошел по второму кругу. Выбор подразделения. Появился календарь записи. Свободные окна на личную явку были через неделю, не раньше. Я выбрал ближайшее, утром, и нажал отправить.

Заявление ушло. На экране высветилось вежливое «Ваше заявление принято в обработку».

Я откинулся на табурете и потёр лицо ладонями. Минут сорок жизни на то, что раньше делалось за меня в фоновом режиме, и я об этом даже не знал. Идиот я был, конечно. Богатый идиот, который думал, что мир сам собой раскладывается по полочкам. А мир, оказывается, состоит из ошибок 500 и фотографий, на которых ты похож на человека, идущего сдаваться.

Зато теперь я точно знал, как выглядит изнанка той жизни, которую сотни тысяч людей живут без всяких помощников. И мне это, как ни странно, нравилось.

* * *

Телефон тренькнул сообщением, когда я закрывал ноутбук.

Люда Дубки.

Я даже бровь поднял. Из Дубков она после истории с её болтовней незнакомцам обо мне как-то подостыла, писать перестала. А тут на тебе — нарисовалась.

«Привет 🌸 как дела? давно не виделись. может заедешь как-нибудь, я пирогов напеку»

Я хмыкнул, начал печатать что-то нейтрально-уклончивое, и в этот момент пришло второе уведомление. Серёга. Из «Диагноста», переслал скриншот с подписью «Шеф это что вообще».

Я открыл. На скриншоте была переписка Серёги с Людой. И текст у неё там стоял слово в слово такой же, как у меня. «привет, как дела, давно не виделись, может заедешь, я пирогов напеку». Только цветочек был другой — Серёге достался тюльпан, а мне ромашка.

Я заржал в голос, один в пустой квартире.

Люда вела артобстрел по площадям. Рассылала одинаковый текст всем подходящим кандидатам, меняя только эмодзи. Маркетолог из неё вышел бы отменный — массовая рассылка с минимальной персонализацией, чистая воронка продаж. Я-то ладно, я фигура неуловимая. А вот Серёга, бедолага, попал под раздачу основательно.

Я набрал ему.

— Шеф, ну ты видел? — затараторил он сразу, без «алло».

— Не боись, Серега! Она и мне то же самое прислала. Слово в слово. Только тебе тюльпанчик, а мне ромашка.

— Да какая разница, тюльпан, ромашка! — Голос у него подскочил. — Она ж нас обоих обрабатывает! Это что вообще такое? Это нормально?

— Это, Серёжа, называется широкий охват аудитории, — сказал я, давясь смехом. — Не принимай на свой счёт. Ты у неё в списке, я у неё в списке. Может, ещё полрайона.

— Мне-то что делать? Я ж женатый! То есть… ну, я кольцо ношу.

— Кольцо батино носишь, — поправил я. — А Люда баба ушлая, она этот фокус давно раскусила, я думаю. Хочешь совет?

— Хочу.

— Не отвечай. Вообще. Молчание — лучший ответ на массовую рассылку. Через неделю забудет и пойдёт по новому кругу.

В трубке повисла пауза, в которой Серёга явно обдумывал стратегию.

— А если она опять «Матиз» сломает? — спросил он упавшим голосом.

— Тогда поедет Дима, — отрезал я. — Ты в командировку в Дубки больше ни ногой. Хватит с тебя блинов и варенья, ты так до тридцати кило лишних наешь от стресса.

Серёга выдохнул с облегчением, будто я его от воинской повинности освободил.

— Спасибо, шеф. А то я уж думал.

— Работай давай. И Толяну привет.

Я положил трубку и ещё с минуту сидел, ухмыляясь. Люда. Зараза предприимчивая. Улыбается, варенье подсовывает, а сама уже три запасных варианта держит в рукаве.

Своё сообщение я ей так и не дописал. Стёр черновик. Серёгин совет, выданный Серёге же, работал в обе стороны.

* * *

Ближе к обеду пришло уведомление с «Госуслуг», и я сначала не поверил.

«Ваш загранпаспорт будет готов через 5 рабочих дней».

Я перечитал дважды. Пять рабочих дней. На самих «Госуслугах», когда я заполнял анкету, чёрным по белому висело — до месяца. Я и настроился на месяц, помня вечные истории про очереди и «приходите потом». А тут — пять дней. Будто кто-то взял и вычеркнул из срока три недели просто так.

Странно. Слишком гладко для государства, которое обычно умеет тянуть резину.

Тут же зазвонил телефон. Номер незнакомый. Мне к таким уже не привыкать.

— Слушаю.

— Добрый день, Геннадий. Захаров. — Ровный гладкий голос, ни с чем не спутаешь. — Ты в бега, что ли, собрался?

Я хмыкнул, откинулся на табурете.

— Да нет, Игорь Андреевич. На море захотелось. Косточки погреть.

— Ну, я примерно так и подумал. — На той стороне что-то шуршало. — Потому и дёрнул за пару ниточек, чтоб тебе там побыстрее всё оформили. А то ждал бы месяц, как все.

Вот оно что. Загранпаспорт за пять дней. Я даже не нашёлся сразу, что сказать.

— Спасибо, Игорь Андреевич.

— Видишь. Я своё слово держу. — Голос опустился на полтона. — Вот и ты держи.

И положил трубку.

Я сидел, глядя на экран с уведомлением, и переваривал. Захаров не просто за мной приглядывал. Он знал, что я подал на паспорт, в какую контору, на какой срок — и успел влезть раньше, чем я сам сообразил, что к чему. Плотно держит. Очень плотно. Так, что у меня нет ни одного движения, о котором бы он не узнал к вечеру.

Ну и пусть. Пока мы тянем в одну сторону, пусть держит. А там посмотрим, кто кого.

Я сел прикидывать направление. Открыл карту в голове, не на экране — её я и так помнил лучше любого навигатора. Турция отпадала, банально, людно, да и прохладно еще в апреле. Эмираты — жара не та, да и слишком похоже на прошлую жизнь, на ту, где я в таких местах закрывал сделки между массажем и ужином. Хотелось чего-то проще и теплее. Море, песок, чтобы Лера могла десять лет не видевшая отпуск наконец отдохнуть.

Мальдивы всплыли в голове сами, и я почувствовал, как внутри что-то холодно сжалось.

Атолл Баа. Двадцать три метра. Регулятор, который перестал давать воздух. Жёлтый октопус, в котором его тоже не оказалось. Манометр со ста пятьюдесятью барами, врущий мне в лицо до последнего.

Нет. На Мальдивы я не повезу никого и никогда. Меня там убили. Пусть это было другое тело, другая жизнь, другой человек по документам — но я-то помнил вкус той воды, заливавшей лёгкие. Я мысленно вычеркнул их жирной чертой и больше к ним не возвращался.

Нужно было что-то спокойное и тёплое без лишней истории за плечами. Решу потом, ближе к делу, когда паспорт ляжет на руки. Главное — он будет. Через пять рабочих дней.

Я закрыл ноутбук. День только начинался, а у меня была ещё одна встреча, которую я сам себе назначил и которой, признаться, немного робел.

* * *

Романову я позвонил уже спускаясь вниз, и он ответил так, будто ждал звонка месяц.

— Геннадий. Рад тебя слышать.

— Добрый день Дмитрий Андреевич! Я тут в столицу собираюсь, думаю, не заскочить ли к вам на чай?

— Заезжай, конечно. С двух я буду в офисе, как раз освобожусь. И чаю попьём — сестра из Воронежа привезла, настоящий, с чабрецом, не из пакетиков.

Офис «РомТеха» находился в крепком советском здании, переделанном под бизнес-центр без особого шика. Никакого стекла до неба, никаких ресепшенов с подсветкой. Обычный коридор, обычные двери с табличками, запах старого линолеума и чьего-то обеда из микроволновки. Мне это, как ни странно, понравилось. Человек, делающий промышленные фильтры для вентиляции, не нуждался в мраморе. Он нуждался в станках и контрактах.

Романов встретил меня в дверях кабинета в сером свитере поверх рубашки — без галстука, по-домашнему. Нос с горбинкой, точно такой же, как у меня теперь. Каждый раз, когда я его видел, меня слегка вело от этого сходства. Будто в кривое зеркало смотришь, только зеркало показывает тебя через тридцать лет.

— Проходи. — Он пожал мне руку, и интерфейс выдал глубокий сапфир, спокойный, ровный, с тёплой янтарной ниткой по краю. Боли в нём стало заметно меньше, чем при первых встречах. На языке осело что-то медовое, с лёгкой горчинкой. — Садись. Сейчас чай организую.

Кабинет был под стать зданию. Большой стол, заваленный папками и распечатками, кульман у стены, на полках — образцы фильтров, какие-то железяки, модель вентиляционной установки в разрезе. На подоконнике — чайник и две кружки. Романов сам залил кипяток, сам бросил заварку из жестяной банки без этикетки, сам разлил.

— Держи. — Он протянул мне кружку. Простую, белую, с трещинкой у ручки. — Осторожно, горячий.

Я отхлебнул. Чай был и правда хорош — насыщенный, с травяным духом, чабрец чувствовался отчётливо. После того пойла из растворимых пакетиков, которое я гонял литрами, это было как глоток из другого мира.

— Хороший, — сказал я честно.

— Тамара собирает. — Он сел напротив, обхватил свою кружку ладонями. — Сестра. У неё под Воронежем дача, она там травы сушит. Каждый раз мешочек мне передаёт. Я уж и раздаю, и сам пью — не убывает.

Мы помолчали. Тепло, без неловкости. С Романовым мне почему-то молчалось легко, чего я раньше за собой не замечал.

— Дмитрий Андреевич, — начал я и сам удивился, что назвал его по имени-отчеству, хотя мы вроде перешли на «ты». — Я к тебе не просто чаю попить.

— Я понял. — Он поставил кружку. — Говори.

Я не планировал выкладывать всё. Шёл с мыслью рассказать кусок, объяснить. Но он сидел напротив, ровный, спокойный, со своим сапфиром и чабрецом, и я вдруг понял, что хочу сказать. Впервые за всё время кому-то, кроме бабушки, открыть карты — пусть не до конца, пусть без истории про переселение, но по делу, по тому, что творится вокруг меня прямо сейчас.

— Помнишь, ты мне дачу предложил? Когда я как снег на голову упал.

— Помню. Ключи в ключнице, код я тебе скидывал. Охрану предупредил. — Он чуть прищурился.

— Так вот, там живёт женщина. Светлана, двадцать три года. С ребёнком, ему около года.

Романов молчал, ждал.

— Это не моя женщина, я уже говорил. — Я отхлебнул чаю, собираясь с мыслями. — Это длинная и паршивая история. Есть у нас в Серпухове депутат. Дроздов. Владеет сетью автосервисов, держит полгорода под собой. Светлана работала у него в доме гувернанткой. Пока его жена была в санатории, он её… — я подбирал слово, — снасильничал. А потом, чтоб концы спрятать, уволил по статье, сфабриковал хищение. Её заявление в полицию просто исчезло. Растворилось. У него там всё схвачено.

Лицо Романова не дрогнуло, но сапфир в ауре пошёл рябью, по краю плеснуло ржаво-красным. Злость. Холодная, не суетливая.

— Она родила, — продолжил я. — Полтора года пряталась. Ей помогала, как ни странно, жена этого Дроздова. Елена. Тайком снимала ей квартиру, возила лекарства, деньги. А теперь Елена сама хочет от мужа уйти, и стало опасно. Дроздов начал что-то подозревать. Его люди крутились у дома, где жила Светлана. Надо было её вывозить. Срочно и без следов.

— И ты её вывез. На мою дачу.

— На твою дачу. Через три пересадки, чтоб хвост не привести. — Я посмотрел ему в глаза. — Прости, что не объяснил тогда сразу. Не хотел тебя впутывать, пока сам не пойму, во что лезу.

Романов медленно покачал головой.

— Дурак ты, Геннадий, — сказал он без злости, тепло даже. — Я тебе дачу отдал не для того, чтоб ты передо мной потом отчитывался. Отдал — значит пользуйся. Хоть цыган табором селил бы, моё дело сторона. — Он помолчал. — А то, что женщину с ребёнком от такой мрази спрятал, — это правильно. Тут и думать нечего.

Я рассказал ему остальное. Не всё — про Каспаряна и флешку смолчал, это была совсем другая, опасная для него территория. Но про Дроздова выложил до дна.

Про то, что у Гены был свой сервис. «Гена-Сервис», маленький, в промзоне. Что Дроздов хотел эту землю под свой комплекс и присылал шестёрку с предложением продать. Что Гена отказался. И через неделю сервис сгорел — «короткое замыкание», ага, как же. А в подсобке в ту ночь остался Лёха. Лёшка Курочкин, двадцать пять лет, единственный мастер и единственный настоящий друг. Угорел. Оставил вдову Олю и пацана Тёмку, которому теперь отец машинки чинит на небе.

Романов слушал, не перебивая. Кружку отставил, руки сложил на столе. Сапфир в его ауре теперь горел ровным глубоким светом, и по нему всё ярче проступала ржавчина — не вспышками, а спокойным таким, основательным накалом. Так злятся не от обиды. Так злятся от несправедливости.

— Я этого Дроздова дожимаю, — закончил я. — Через адвоката, через прессу, через папку на него, которую собрал юрист. Поджигатель сидит в СИЗО, дал показания. Шестёрка под подпиской. Я хочу, чтобы он ответил. Не только за бизнес — за Лёху. И чтоб Светлану с ребёнком оставили в покое навсегда.

В кабинете стало тихо. За окном гудела Москва, где-то в коридоре пиликнула микроволновка.

— Знаешь, что я тебе скажу. — Романов заговорил медленно, веско. — Я думал, ты ко мне с бизнесом придёшь. С ангаром своим, с деньгами на стройку — я ж видел, как у тебя глаза горели, когда про тендеры говорили. Думал, попросишь вложиться или свести с кем. А ты вон с чем пришёл. — Он покачал головой. — Мстишь не за себя. За друга мёртвого, за бабу опозоренную, за пацана без отца. И денег с этого тебе никаких.

— Никаких, — подтвердил я. — Скорее наоборот, в минус.

— Вот за это и уважаю. — Он посмотрел на меня прямо, и сапфир его теплел на глазах, янтарная нить разрасталась, забирала холод. — Бизнес — дело наживное. Сгорел один сервис — построишь три. А вот за друга вступиться, женщину защитить — это не каждый. Это, Геннадий, кровь. Это от матери твоей в тебе. Светка такая же была — тихая, а упрямая, за своё стояла насмерть.

Меня кольнуло. От «Светка» — потому что для меня-то Светлана была просто матерью Гены, женщиной с пожелтевшей фотографии, а для него — живой, любимой и потерянной. И от того, как он сказал «кровь». Будто во мне и правда текло что-то его, хотя я знал, что текло оно в теле, а не в том «я», которое сидело сейчас за столом и пило чай с чабрецом.

— Спасибо, — сказал я тихо.

* * *

Мы посидели ещё. Разговор сам собой сполз с тяжёлого на простое — на тендеры, на его фильтры, на то, как он недавно обошёл конкурента не демпингом, а гарантией. Я слушал и ловил себя на том, что внутри просыпается старый зверь, аналитик, который хочет влезть, разложить, посоветовать. Сдерживался. Не хватало ещё перед родным отцом блеснуть знаниями, которых у серпуховского таксиста взяться неоткуда.

— Ты вот что. — Романов встал, прошёлся к окну, постоял, глядя на улицу. Потом обернулся. — Этот твой Дроздов. И тот, второй, про которого ты обмолвился, — Орлов, что ли?

Я насторожился. Про Орлова я упомянул вскользь, одним словом, что есть, мол, ещё игрок покрупнее.

— Орлов, да. Бывший полковник.

— Бывших полковников не бывает, — хмыкнул Романов. — Я с такими в девяностые наелся, когда производство поднимал. Они все на связях держатся, на старых погонах. — Он помолчал, что-то взвешивая. — У меня есть человек. Старый знакомый, мы с ним ещё с восемьдесят девятого. Он в области сидит, в структурах, не буду пока говорить где. Чистый, не из этой братии. Если твоего Орлова надо будет… аккуратно подсветить кому надо — скажешь. Я сведу.

Я смотрел на него и понимал, что он мне сейчас предложил не пустую любезность. Человек с тридцатилетним стажем в промышленности, переживший девяностые с производством на руках, не разбрасывается такими словами. У него действительно был кто-то, и этот кто-то действительно мог пригодиться. Не сейчас. Но позже, когда дойдёт до Орлова всерьёз, — очень даже.

— Запомню, — сказал я. — Спасибо, Дмитрий Андреевич.

— Опять «Дмитрий Андреевич». — Он усмехнулся, вернулся к столу, подлил мне ещё чаю из чайника. — Ладно. Пей давай, остынет. И землю под собой держи крепко, сынок. Что бы там ни творилось наверху — пока земля твоя, тебя не сдвинут.

«Сынок» он сказал впервые. Не нарочно, не выдавливая — просто вырвалось, легко, само. И я не стал ничего поправлять. Сидел, пил чабрец из кружки с трещинкой, смотрел на седого человека с моим носом и думал, что вот она, та самая дверь, в которую Макс Викторов так и не зашёл за сорок два года. А Гена зашёл. Случайно, через смерть и чужое тело, но зашёл.

Чудная конструкция из меня вышла. Но, надеюсь хорошая.

За окном продолжала гудеть столица, чай был горячий, отец рассказывал про какой-то воронежский мёд, который сестра привезёт в следующий раз. И он обязательно меня им угостит.