Глава 15

Утром двадцать девятого я приехал в Серпухов и полчаса сидел на кухне, глядя то в потолок, то на скатерть с подсолнухами. Потолок был родной, с трещиной в углу, похожей на реку с притоками. За стеной храпел дядя Коля — тоже родной, в своём репертуаре. Я заехал домой уже второй раз за неделю и постепенно приучал себя к мысли, что дом у меня теперь работает вахтовым методом.

В суд мне было нельзя. Захаров сформулировал это исчерпывающе: ни в зале, ни в коридоре, ни в кафе напротив — нигде. Я и не собирался спорить. Но Елена вчера вечером прислала на защищённую почту три слова: «Завтра. Мне страшно». И я решил для себя компромисс: квартал — достаточная дистанция для конспирации и достаточная близость для совести.

К половине десятого я припарковался на Советской, за квартал от суда, с термосом и видом на глухую стену банка. Позиция вышла символичная. В прошлой жизни я судился десятками процессов одновременно и не побывал ни на одном: на заседания ходили взводы юристов с почасовой оплатой, а мне приносили выжимку на полстраницы. Теперь у меня был один процесс, чужой, и я сидел возле него в машине, как родственник у операционной. Выжимку на полстраницы мне тоже обещали, но разница всё равно выходила принципиальная: тогда я ждал цифр. Сейчас я ждал, как там живой человек за казённой дверью.

Радио я послушал минут десять и выключил: утренние ведущие бодрились так, что хотелось валерьянки. Налил из термоса чаю. Проверил почту и заодно погоду в Маниле — надо же было куда-то деть руки. В Маниле шёл дождь. Багио, надо думать, держал слово под зонтом.

В десять двадцать позвонила бабушка — по своему графику, после утренних грядок. Голос у неё был заговорщицкий:

— Геночка, ты сидишь? Мы с Алисой поспорили. Она говорит, гортензию подкармливать раз в две недели, а Валя говорит — раз в месяц, а то жирует. Кому верить?

— Алисе. У Вали артрит, ей лишний раз наклоняться лень, вот и вся агрономия.

— Я так и подумала! — Бабушка обрадовалась. — А ты чего такой… на месте сидишь? Слышу же — не едешь никуда.

Вот и объясни после этого людям, что такое интуиция. Сотня километров расстояния, телефон, и всё равно слышит, что не еду.

— Жду одного человека с хорошими новостями, бабуль. К обеду, надеюсь, дождусь.

— Дождись. — Она помолчала. — Хорошие новости ждать можно, это ожидание полезное. Ну всё, у меня тесто подходит. Маркиз тебе кланяется.

После неё мне стало заметно легче ждать. У бабушкиных звонков вообще было это свойство — они работали как Барон, только по телефону: шум мира на пару минут глох, и оставалось важное.

Ройтман позвонил в одиннадцать сорок.

— Геннадий, докладываю по горячим следам, пока коллега оппонента грузится в свой «Мерседес». Судя по тому, как он хлопнул дверью, машина ни в чём не виновата. — Голос у Ройтмана был сытый. Таким голосом он разговаривал после хорошей партии, я успел выучить. — Рассказываю по порядку или сразу резолютивную часть?

— По порядку. У меня термос и время.

— Завидую. Итак, действующие лица. Судья — Вера Павловна, двадцать два года на разводах, что означает: удивить её нельзя, разжалобить нельзя, а вот разозлить — запросто, и коллега Мещеряков этим воспользовался в полной мере. Сам Мещеряков — дорогой, ухоженный, портфель крокодиловый. Начал с апломба: ходатайство о мировом, формулировка — «супруга эмоционально нестабильна, семейный конфликт раздут посторонними лицами, стороны нуждаются в примирительных процедурах».

— Эмоционально нестабильна. — Я почувствовал, как у меня твердеет челюсть. — Смело с его стороны.

— Я оценил так же. И с согласия Елены приобщил к материалам заключение травматологического пункта от известной вам даты, с описанием гематом, а следом заявил ходатайство о приобщении аудиозаписей. Семь минут голосовых сообщений, Геннадий. Я предложил суду прослушать фрагмент прямо в заседании, для полноты картины эмоциональной нестабильности — только уточнил, чьей именно.

— И суд?

— Суд выдержал минуту сорок. — Ройтман сделал паузу гурмана, дающего собеседнику прожевать. — Больше и не потребовалось: там в первой же минуте содержательная часть про «найду где угодно». Вера Павловна дослушала фразу до конца, остановила запись и посмотрела на Мещерякова взглядом, который я вам передать бессилен, но попробую словами: так смотрят на сантехника, который затопил тебе кухню и требует доплаты. Ходатайство о мировом коллега снял сам. Взамен попросил перенос для ознакомления с материалами.

— Это как понимать?

— Это понимать как некролог, Геннадий. Для гонорара с его апломбом просить перенос на первом же заседании — профессиональная смерть, у них в конторе за такое вешают крокодиловый портфель в коридоре, дном кверху. По существу: развод судом принят к производству, раздел имущества выделен в отдельное требование, назначена оценка долей «Драйв-Сервиса». Тридцать пять процентов из абстракции становятся процедурой. Следующее заседание — через месяц.

— Елена как?

— Держалась хорошо. Руки дрожали до заседания — думала что муж будет в зале, но тот не соизволил явиться или не захотел, а уже на заседании перестали — я такое видел много раз, зал на некоторых действует как холодный душ, в лучшем смысле. После оглашения она у меня спросила замечательную вещь: «И всё? И так можно было?» — Ройтман хмыкнул. — Двадцать лет человек был уверен, что с ним так нельзя, а с ним — можно. Вечером привезу её обратно на Тверскую, заезжайте после шести, если хотите. Ей полезны будут человеческие лица. Моё, боюсь, за сегодня примелькалось.

— Заеду. Герман Аркадьевич… спасибо.

— Рано, — сказал Ройтман. — Благодарить будете после раздела. Пока мы выиграли дебют, а Дроздов из тех, кто в миттельшпиле переворачивает доску. Кстати, об этом: осада продолжается, я расскажу при встрече, там появились новые ходы. До вечера, Геннадий.

Я убрал телефон и посидел ещё немного, глядя на глухую стену банка. Потом завёл двигатель и поехал в сервис — жить свою скучную жизнь, как предписано. По дороге поймал себя на том, что улыбаюсь. «И так можно было». Из всех процессуальных документов дня эта фраза была главной.

* * *

На Тверскую я приехал в начале седьмого, с пакетом: виноград, пастила, зефир и коробка с настольной игрой для дочки Елены — продавщица в детском заверила, что «в это сейчас играют все девочки, кто не в телефоне».

Ройтман перехватил меня в приёмной и завернул к себе — «на десять минут, Геннадий, дамы пьют чай, дадим им допить». В кабинете он усадил меня в кресло для клиентов, а сам остался стоять у окна, и индиго вокруг него лежало глубоким ровным слоем, как хорошая эмаль. На языке у меня появился чай с лимоном. Удивительная штука: у большинства людей ауры меняются от погоды и пробок, а этот человек фонил одинаково после победы и перед боем. Разница улавливалась только в насыщенности.

— Обещанные новые ходы, — сказал он без предисловий. — За последнюю неделю противник трижды пытался дотянуться до Елены в обход процесса. Ход первый: сестра. Звонила в слезах, уговаривала «не позорить семью», цитировала, заметьте, аргументы дословно из ходатайства Мещерякова — про эмоциональную нестабильность. Дроздов дал ей текст, сестра его честно отработала. Елена выслушала и повесила трубку. Держалась, потом полвечера плакала. Это нормально, сёстры бьют больнее адвокатов.

— Ход второй?

— Классная руководительница Лизы. Скинула на почту в сетевом городе письмо, с текстом: «вернись, всё обсудим, я изменюсь». — Ройтман взял со стола прозрачный файл и повернул к свету. — Я его распечатал и, разумеется, приобщу. Трезвое «вернись» после пьяного «найду где угодно» — прекрасная пара, они оттеняют друг друга, как вино и сыр. Ход третий, самый интересный: возле нотариуса, куда Елена ездила по доверенностям, её ждал человек. Просто стоял с цветами. Знакомый ей человек, из окружения мужа, из тех, что на подписке. Не подошёл, не заговорил. Стоял так, чтобы она увидела.

— Семён.

— Она назвала это имя, да. — Ройтман убрал файл. — Юридически там ноль: человек стоит на улице с букетом, хоть святых выноси. По существу — это называется «мы знаем твои маршруты». Я поменял ей нотариуса, машину, график и маршруты. И, Геннадий, я усилил то, что вы называете режимом: мои люди теперь возят её вдвоём.

— А по-хорошему, что это значит, Герман Аркадьевич? Ваш прогноз.

— По-хорошему — это значит, что клиент теряет управляемость, и его команда пробует всё подряд, от слёз до букетов. — Ройтман сел наконец за стол и сложил руки. — По-плохому… Знаете, за что я люблю пьяные голосовые? За предсказуемость. Пьяный Дроздов — открытая книга, местами матерная, но открытая. Меня беспокоит день, когда он замолчит. Молчащий клиент с его биографией — это уже не семейное право. Впрочем, не буду каркать, у дам сегодня хороший день. Идёмте, вас проводят. Виноград помойте, там кухня направо.

На кухню дверь открыла Елена. Я не видел её две недели и в первую секунду просто смотрел.

Серебро. Вот что изменилось. Оно и раньше пробивалось в её ауре тонкой нитью — сквозь пепельную усталость, сквозь сиреневый страх, который она носила годами, как вторую кожу. Теперь серебра стало столько, что оно держало весь фон, как каркас держит палатку. Усталость никуда не делась и страх никуда не делся, но они висели на серебре, а раньше серебро тонуло в них. На языке у меня встал вкус холодной чистой воды с металлической ноткой — так фонят люди, которые решились.

— Геннадий. — Она улыбнулась и отступила, впуская. — А мы как раз чай. Проходите. Лиза, смотри, кто пришёл!

Лиза сидела за столом с учебником и посмотрела на меня поверх него со сдержанным подростковым интересом. Настольную игру она приняла с вежливым «спасибо», а через десять минут уже раскладывала поле и командовала, кто каким цветом ходит. В игре я продул обоим, причём Лизе — с разгромом: она считала на три хода вперёд и вела статистику чужих ошибок. Я сказал, что с такими способностями ей прямая дорога в юристы. Лиза ответила, что юристов в её жизни теперь достаточно, она пойдёт в ветеринары.

— Она у меня всю жизнь животных таскала в дом, — сказала Елена, когда Лиза ушла в приемную Ройтмана с телефоном — докладывать подружкам итоги партии. — Олег не разрешал. Шерсть, грязь, блохи, «не положено по статусу». У депутата, говорил, дома должен быть порядок. — Она повела рукой по скатерти, разглаживая невидимую складку. — Двадцать лет я считала, что порядок — это когда все молчат. Сегодня в суде было шумно, Геннадий. И знаете, впервые за много лет — порядок.

— Герман Аркадьевич сказал, вы хорошо держались.

— Я держалась за его пиджак. Мысленно. — Она усмехнулась, и в усмешке было новое: самоирония, а самоирония из-под страха не растёт, ей нужна почва потвёрже. — А потом этот московский начал про мою нестабильность, и у меня внутри что-то щёлкнуло. Я подумала: господи, да я двадцать лет была стабильна как табуретка. Стояла, где поставили. Хватит, устала быть мебелью… Ой, простите, я вам чаю не налила.

За чаем она позвонила Светлане — по видео, с планшета. Экран мне эмоций не показывает, интерфейс через стекло камеры не работает, и слава богу: иногда полезно смотреть на людей как все. Но там и смотреть было достаточно. Светлана сидела на веранде романовской дачи, в растянутой кофте, с хвостиком, и рассказывала, что малыш научился залезать на нижнюю ступеньку крыльца, и теперь у неё вся жизнь проходит на этой ступеньке. Малыш в подтверждение протопал через кадр — деловито, с наклоном вперёд, как ходят люди в год, когда скорость уже есть, а тормоза ещё не завезли. Он добрался до планшета, обнаружил на экране Елену и приложил к ней ладонь.

И Елена засмеялась. В голос, легко, запрокинув голову. Я впервые слышал, как она смеётся, — за все месяцы, за все встречи, начиная с пакета из «Детского мира» на заднем сиденье. Смех у неё оказался молодой.

После звонка она ещё держала планшет в руках, глядя на погасший экран.

— Я ей комнату присмотрела, — сказала она. — Мысленно пока. Когда всё закончится и будут мои тридцать пять процентов, я хочу купить квартиру, обычную, двухкомнатную, и чтобы Света с малышом жили рядом, через двор. Лиза уже расписала, кто будет сидеть с маленьким по дням недели. — Она подняла на меня глаза. — Скажите честно: это глупые планы? Строить на деньги, которых ещё нет, жизнь, которой ещё не было?

— Это лучшие планы из всех, что я слышал за месяц, — сказал я честно. За месяц я слышал планы Орлова, планы Ройтмана и свои собственные. Конкуренцию они не выдерживали.

Уходил я в девятом часу, и у двери Елена вдруг сказала, глядя мимо меня, в коридор:

— Он ведь не остановится, Геннадий. Я его знаю. Пока он звонит пьяный — это он ещё в берегах. Страшно станет, когда протрезвеет и замолчит. — Она перевела взгляд на меня. — Вы там берегите себя. И людей своих берегите. Он злопамятный на тех, кто помогал.

Я пообещал. Обещание вышло легче, чем ему полагалось весить, и я думал об этом всю дорогу до парковки. Ещё я думал о том, что за один день два очень разных человека — адвокат с тридцатилетней практикой и женщина, двадцать лет прожившая с Дроздовым под одной крышей, — сказали мне одно и то же почти слово в слово. Когда эксперт и очевидец сходятся в прогнозе, прогноз стоит принимать к исполнению.

* * *

В тот же вечер, в Серпухове, Олег Константинович Дроздов не пил.

Это было главное событие дня, хотя не знал о нём никто, кроме него самого. Бутылка стояла в баре нетронутая. Дроздов побрился — впервые за неделю тщательно, с горячим полотенцем, как в парикмахерской у Гарика, куда он ходил двадцать лет. Надел свежую рубашку. Посидел за столом, глядя на стопку судебных бумаг, и убрал их в ящик — ровно, уголок к уголку.

Записная книжка лежала во внутреннем кармане пиджака со вчерашнего дня. Он не доставал её и не проверял: страницу, которая была нужна, он выучил ещё позавчера ночью.

В одиннадцатом часу он спустился в гараж, сел за руль сам — водителя отпустил ещё днём — и выехал в сторону промзоны за старым мясокомбинатом. Ехал спокойно, по правилам, дважды пропустил пешеходов. У ворот бывшей автобазы, где из четырёх фонарей горел один, он остановился, погасил фары и посидел в темноте. Потом достал телефон, набрал номер по памяти и сказал в трубку коротко:

— Это я. Открывай.

Створка ворот отъехала. Машина депутата закатилась внутрь, и ворота закрылись за ней без лязга — петли здесь смазывали.

Пробыл он там двадцать пять минут. Вышел один, сел, выехал. На обратной дороге остановился у круглосуточного магазина, купил минеральной воды и выпил половину бутылки прямо у кассы, длинными глотками. Кассирша потом вспоминала, что мужчина был вежливый, «из начальства», и что руки у него были спокойные. Это она отметила особо, сама не зная почему: у ночных покупателей руки обычно суетятся.

* * *

Про автобазу я, разумеется, ничего не знал. Знал я другое, из общей теории: человек, у которого за месяц сгорело всё — репутация, брак, покровители, бизнес под оценкой, — опаснее человека, у которого всё в порядке. Тому есть что терять, и страх потери держит его в рамках. Этому рамки больше не нужны. В охотничьих байках, которые я слушал когда-то на корпоративной охоте в Тверской области, это формулировали коротко: раненый кабан страшнее целого. Я тогда кивал из вежливости. Теперь кивал по существу — тем более что кличка из девяносто седьмого года, всплывшая в бабушкиных архивах, рифмовала эту поговорку с нашей историей почти издевательски.

Фраза Елены засела во мне заусенцем, и вечером, уже дома на Ворошилова, я сделал то, что аналитик внутри меня оформил как «недорогую страховку», а Гена — как «звонок мужикам».

— Толь, привет. Не разбудил?

— Обижаешь, шеф. Я ведомость твою перечитываю перед сном, как поэзию. Чего хотел?

— Слушай, у нас неделя такая… насыщенная. Сделай завтра несколько вещей. Проверь, что все камеры пишут и облако не переполнено — особенно та, что на въезде. Скажи Косте из «Щита», пусть тревожную кнопку протестируют, давно не дёргали. Табличку «Видеонаблюдение» на ворота повесь наконец, она с марта в подсобке стоит. И мужикам скажи, чтобы чужих у ворот не приветствовали.

Пауза в трубке была короткой, но я её услышал.

— Понял, — сказал Толян уже другим тоном, деловым. — По камерам сегодня гляну, не завтра. Что-то стряслось или для профилактики?

— Для профилактики. Один человек проиграл первый раунд, а он из тех, кто плохо проигрывает.

— Ясно. — Толян хмыкнул. — Ты, шеф, не переживай. У нас теперь народу столько, что днём чужого затопчут и не заметят. А на ночь — Костя. Кстати, соседи с заправки жаловались, что наша мойка у них клиентов отъедает. Я извинился и предложил им скидку как оптовикам. Нормально?

— Нормально. Из тебя вырастет монополист, Анатолий.

— Типун тебе. Монополистов вон судят потом, я в новостях видел. Всё, шеф, отбой, завтра доложу по камерам.

Я положил телефон и постоял у окна. Двор жил вечерней жизнью: у первого подъезда спорили о политике, на лавке у третьего сидела парочка, Валерьич на первом этаже курил в своё окно, и огонёк его сигареты был неподвижен, как дежурная лампочка. Всё на местах. Аналитик во мне прошёлся по списку ещё раз — камеры, ЧОП, Дубки на связи, Лера за высоким забором с Володей — и согласился считать периметр закрытым. Насколько он вообще закрывается, периметр, когда у противника двадцать лет власти в этом городе.

Телефон мигнул. Лера.

«Итак, суббота. Ты, я, камин и кино. Телефон сдашь на входе. Возражения принимаются в письменном виде до пятницы и не рассматриваются».

Я перечитал и почувствовал, как неделя — суды, полковники, качели, чужие долги — отпускает на пару делений. Набрал ответ: «Ходатайствую о приобщении к вечеру ужина. Готовить буду сам». Ответ прилетел через десять секунд: «Ходатайство удовлетворено. Суд удаляется выбирать фильм».

Фильм она уже выбрала, я это знал точно — по трём смайликам в конце. Лера с тремя смайликами — это Лера, у которой всё решено ещё вчера.