Глава 14

Мигрень после Орлова пришла по расписанию, к десяти вечера, и ушла к утру, оставив после себя ту особенную лёгкость в голове, которую знают все, у кого что-то сначала сильно болело. Я позавтракал вместе с Лерой овсянкой и проводил ее до машины.

Миссия у меня, как известно, без выходных: продолжение обязательно. Да и честно сказать, после вчерашних двух часов зеркальной стали хотелось обычных человеческих пассажиров с обычными человеческими тараканами.

Заказ упал почти сразу: Чехов, посадка у «Супер Ленты», конечная точка — Москва, Марьино. Межгород с утра — подарок для таксиста и лотерея по содержанию: больше часа в одной жестянке с незнакомым человеком.

Пассажир ждал у входа в магазин. Лет тридцать с небольшим, куртка приличная, на пальце обручальное кольцо. Телефон он держал в руке так, как держат пульт от собственной жизни. Сел, поздоровался, назвал адрес и сразу ушёл в экран.

А я чуть не пропустил поворот, потому что засмотрелся.

Таких качелей мой интерфейс не показывал ещё ни разу. Поверх глухой черноты — я знал эту черноту, ей фонят люди у края — вспыхивало слепящее золото. Короткие вспышки, как блики электросварки: секунда, и нет. Карамель на языке успевала обернуться жжёной резиной с металлом раньше, чем я вообще понимал, что это была карамель. Вверх — вниз, и снова вверх. Ни у наркоманов, ни у запойных я такого не видел: у тех фон плывёт медленно, болотом. Здесь работал маятник, и амплитуда у маятника была нечеловеческая.

Я аккуратно вырулил на трассу и стал наблюдать в зеркало.

Телефон в его руке оживал каждые полминуты. Он не листал ленту и не писал сообщений — он смотрел на одно и то же место экрана и ждал. Пальцы то сжимались, то отпускали корпус. Пару раз он шёпотом сказал «давай», один раз — «ну куда ты, куда». На двадцатой минуте я поймал в зеркале сам экран: зелёное поле, циферки коэффициентов, полоска матча. Лайв-ставки. Судя по мельканию, теннис — настольный, из бесконечных утренних лиг, которые крутятся где-то в Польше специально для тех, кому надо ставить прямо сейчас, а больше ставить не на что.

— Можно чуть побыстрее? — спросил он, не поднимая головы. — Я к другу опаздываю. За деньгами еду, друг до двенадцати только.

— Успеем, — сказал я и не прибавил ни километра. Пусть торопится тот, кто ставит. Мы поедем по правилам.

Развязку я увидел на МКАДе. Вспышка золота — длинная, почти на три секунды, у меня даже дыхание сбилось от чужого счастья — и следом чернота сомкнулась, как вода над камнем. Он выдохнул сквозь зубы, откинулся на подголовник и закрыл глаза. Телефон лёг экраном вниз ему на колено. Салон заполнило жжёной резиной так плотно, что захотелось приоткрыть окно.

Потом он набрал номер. Из трубки шли длинные гудки — я их слышал, потому что тишина в машине стояла полная. Друг не ответил. Он набрал ещё раз, потом ещё. После четвёртой попытки он положил телефон в карман и стал смотреть в окно на шумозащитный экран, за которым ничего не было видно.

— Не зашла? — спросил я.

Он вздрогнул и посмотрел на меня в зеркало.

— Что?

— Ставка, говорю, не зашла. Вы полчаса лайв гоняете. У меня стаж, я по взгляду пассажира счёт матча вижу.

Секунду он решал, послать меня или нет. Качели решили за него: после нижней точки человеку нужно говорить, всё равно с кем. Таксист — это как раз «всё равно с кем», только с колёсами.

— Настольный теннис, — сказал он глухо. — Какой-то Каминский против какого-то Новака. Я вёл всю встречу. На сетболе этот… — он проглотил слово, — отдал четыре очка подряд. Четыре. Так не бывает, понимаете? Так просто не бывает.

— Бывает, — сказал я. — Сколько?

— Что сколько?

— Улетело сколько. Сегодня.

Он помолчал. Жжёная резина во рту у меня стала гуще.

— Двадцать две, — сказал он. — С утра. Но это же… я сейчас у друга возьму и вечером верну. Вечером футбол нормальный, там всё считается, я анализирую вообще-то, у меня система…

— У друга сколько уже взято? По совокупности.

Пауза вышла длиннее первой.

— Восемьдесят, — сказал он. — Слушайте, а вам-то что?

— Мне ничего. Ехать еще полчаса, разговаривать больше не с кем. Меня Гена зовут.

— Женя. — Он сказал это автоматически и вдруг усмехнулся, криво. — Тёзки почти.

* * *

Дальше он рассказывал сам, мне оставалось подставлять вопросы, как подставляют вёдра под протекающую крышу. История была стандартная до зубной боли, я это понял быстро — стандартная для всех, кроме него самого. Изнутри такая история всегда кажется уникальной. Снаружи она совпадает с тысячами других до запятой.

Логист на складе бытовой техники, девяносто тысяч в месяц, жена Настя, пятый месяц беременности. Два года назад в приложении такси выскочила реклама: ф***ет, пятьсот рублей на первую ставку, бесплатно, просто так. Он поставил на «Спартак» — смешно, говорит, я и футбол-то не смотрел толком. Зашло. С пятисот рублей бесплатных выиграл семь двести живых. Вывел на карту, купил Насте духи и месяц ходил гордый.

— Понимаете, я же не дурак какой-то. — Он подался вперёд, к моему подголовнику. — Я логист. Я всю жизнь считаю: маршруты, загрузку, сроки, вероятности опоздания. Я думал: ну это же то же самое. Собираю статистику, веду таблицы, у меня «Эксель» на триста строк. Я анализирую. Это лохи на удачу ставят, а я — по системе.

— И как система?

— Первый год — плюс восемь тысяч. За год, — сказал он и сам услышал, как это звучит. — Я это по таблице знаю. Триста часов анализа, плюс восемь тысяч. Дальше таблицу я вести перестал.

— Дальше пошёл догон.

Он посмотрел на меня в зеркало внимательно.

— Вы что, тоже?..

— Нет. Я возил таких, как ты. — Я перестроился и обогнал автобус. — Догон — это когда после проигрыша удваиваешь, чтобы отбить. Тысяча, две, четыре, восемь. Математика красивая, пока не упираешься в потолок. На седьмом шаге ты ставишь сто двадцать восемь тысяч, чтобы выиграть исходную тысячу. Сто двадцать восемь — чтобы вернуть одну. А седьмой шаг приходит всегда, вопрос месяца.

— У меня на шестом лимит карты кончился, — тихо сказал Женя.

— И появились микрозаймы.

— Два. — Он загнул пальцы и посмотрел на них, будто увидел впервые. — И четыре кредитки. И Димка, друг. Всего… — он посчитал, шевеля губами, хотя я был уверен: эту цифру он знает наизусть, просто никогда не произносил вслух, — семьсот двадцать. Примерно.

Семьсот двадцать тысяч. Я держал руль и молчал, давая цифре повисеть в салоне. Впервые произнесённый вслух долг меняет вес: пока он в голове, он резиновый — растягивается, ужимается и даже прячется. Сказанный при свидетеле, он твердеет.

— Настя знает?

Чернота за его спиной дёрнулась, как от прикосновения.

— Нет. — Голос сел. — Она думает, мы на квартиру копим. Я ей каждый месяц показываю… — он замолчал. — Там нечего показывать уже полгода. Я скриншот старый показываю. Одна цифра, я её в редакторе поправляю. Пятый месяц, ей волноваться нельзя, я родов дождусь, отыграюсь и закрою всё разом. У меня ф***ет ещё есть, тридцать тысяч, за депозит дали. Вечером футбол…

— Стоп, — сказал я. — Вот тут остановимся. Не машина — тема. Можно я тебе один вопрос задам? Только ответь честно, не мне — себе.

— Ну.

— Что ты чувствуешь, когда ставка заходит?

Он открыл рот и закрыл. Я видел в зеркало, как он честно полез внутрь себя за ответом — туда, куда больше года не заглядывал, потому что было некогда: следующий матч начинался через восемь минут.

— Ничего, — сказал он наконец. И сам испугался. — То есть… секунду что-то есть. Вспышка. И сразу пусто. И надо следующую. — Он потёр лицо ладонями. — Господи. Я же даже деньгам не радуюсь. Мне выигрыш нужен только чтобы было чем ставить дальше. Это же…

Он не договорил. Договаривать было и не нужно: он услышал собственный ответ, и ответ напугал его сильнее, чем семьсот двадцать тысяч. Долг — это снаружи. А тут он заглянул внутрь и увидел механизм.

* * *

Пока он молчал, переваривая, во мне разговорился Макс.

В две тысячи шестнадцатом мне на стол положили инвестиционный меморандум букмекерской компании. Красивый документ, шестьдесят страниц, я читал его в самолёте Москва — Цюрих. Внутренняя норма доходности там была такая, что я перечитал раздел дважды — искал ошибку. Ошибки не было. Была маржа, зашитая в каждый коэффициент, была юнит-экономика игрока и был показатель, который аналитики стыдливо назвали «жизненным циклом клиента». Средний игрок жил в системе восемнадцать месяцев. Дальше он либо выгорал в ноль и уходил, либо переставал быть платёжеспособным. Восемнадцать месяцев — и на его место приходили двое новых, приведённые ф***ом за пятьсот рублей.

Я тогда в сделку не вошёл. Хотелось бы соврать, что из принципов, но правда скучнее: мне не понравился менеджмент, а через год актив перекупили ребята побойчее и утроили его. Я это запомнил как упущенную доходность. Юнит-экономика с «жизненным циклом» меня тогда не смутила ни на секунду — цифры как цифры.

И вот теперь юнит-экономика ехала у меня на заднем сиденье. Восемнадцать месяцев у неё истекли три месяца назад, он пересидел все модельные сроки, у неё была жена на пятом месяце и скриншот, поправленный в редакторе. Аналитики назвали бы Женю «хвостом распределения». Я смотрел на этот хвост в зеркало заднего вида, и мне было погано так, как редко бывало в обеих жизнях.

— Жень, — сказал я. — Давай я тебе расскажу, как это устроено с той стороны. Я в прошлой жизни рядом с этими деньгами постоял, поверь на слово.

— В прошлой жизни, — хмыкнул он. — Таксовали меньше?

— Вроде того. Смотри. Первое, что тебе надо понять: ты не играешь против удачи. И против букмекера ты тоже не играешь. Букмекер — это бухгалтер. Его маржа зашита в коэффициенты заранее: он с любого исхода имеет свои пять-семь процентов, ему безразлично, кто победит. Ты играешь против штата математиков, у которых сто лет статистики и зарплата за то, чтобы твой «Эксель» на триста строк не работал. Это институт, Жень. Ты со своей системой пришёл с рогаткой на артиллерийский полигон.

— Но люди же выигрывают. Есть же капперы, у них плюс…

— Есть. Знаешь, как букмекер поступает с теми, кто стабильно выигрывает? Режет лимиты. Выигрывающему через месяц ставят потолок — сто рублей на ставку, и до свидания. Это в правилах написано, мелким шрифтом. — Я дал ему секунду переварить. — Тебя больше года не режут. Понимаешь, что это значит? Тебя там не боятся. Ты для них не игрок. Ты клиент. Кормовая база.

Он молчал. Чернота стояла ровно, без вспышек: телефон лежал рядом уже двадцать минут — возможно, рекорд года.

— Второе — про «так не бывает», как ты сказал про свои четыре очка подряд. Мозгу проигрыш в одно очко кажется почти-выигрышем. «Ещё бы чуть-чуть». Это называется near miss, на нём казино стоят со времён одноруких бандитов: барабаны специально настраивают, чтобы вишенка останавливалась рядом с линией. Почти-выигрыш даёт мозгу почти такую же вспышку, как настоящий. По деньгам это ноль, хуже нуля, а по химии — «повтори». Ты сегодня утром проиграл двадцать две тысячи, а чувствовал при этом азарт. Вот это и есть диагноз.

— Откуда вы это всё… — он осёкся. — Ладно. Дальше.

— Дальше про «отыграюсь и завяжу». Это лучшая фраза в их бизнесе, её бы в рамочку на каждом стадионе вешать. Отыграться нельзя, Жень, арифметически: чтобы вернуть своё, тебе надо обыграть маржу на дистанции, а маржа не проигрывает никогда. «Отыграюсь» — это не план. Это симптом.

— А что план? — Он спросил зло, с вызовом, и я обрадовался этой злости: она живая, из неё можно строить. — Вот что план, а? Семьсот двадцать. Роды в сентябре. Что план-то⁈

— План — четыре шага, — сказал я. — Скучных. Твоя беда в том, что ты больше года живёшь на американских горках и разучился делать скучные вещи. Записывай, потом проверю. Шаг первый: сегодня, прямо с телефона, через Госуслуги ставишь себе самозапрет на кредиты. Есть такая услуга, работает: ни один банк и ни один микрозайм тебе больше не даст ни рубля, пока сам не снимешь, а снятие — с задержкой. Ты отрезаешь себе бензин.

— А если понадобится… на роды там, мало ли…

— На роды займёшь у живых людей под честный рассказ. Шаг второй: у каждого букмекера, где у тебя счета, есть процедура самоисключения. Пишешь заявление — тебя вносят в стоп-лист и не пускают. Ставишь максимальный срок везде. Все четыре конторы, или сколько их у тебя.

— Шесть.

— Шесть. Заодно посчитаешь, это полезно. Шаг третий, самый неприятный: финансы отдаёшь Насте. Целиком, на год минимум. Зарплатную карту, доступы, всё. Себе — наличные на обеды, по счёту. И это не наказание, Жень, послушай меня внимательно. Сломанной руке накладывают гипс. Рука не виновата, что сломана, но держать ей пока нельзя. Твоя финансовая рука сломана. Гипс — на год. Потом снимут и посмотрят.

— Она уйдёт, — сказал он тихо. — Вот узнает всё это — и уйдёт. С животом, к маме. И правильно сделает.

— Может, и уйдёт, — согласился я. Врать ему сейчас было бы преступлением: он больше года жил среди вранья, своего собственного, и на чужое у него нюх. — Это её право, и гарантий тебе никто не выпишет. Но я тебе скажу вещь, которую ты знаешь сам, просто боишься. Долг живёт в темноте. В темноте он растёт: проценты, страх, враньё, скриншоты в редакторе — это всё его корм. Вытащи его на свет — и он станет просто числом. Семьсот двадцать тысяч при зарплате девяносто — это тяжело, погано, но это арифметика: три года жёсткой жизни, я тебе за пять минут график набросаю. Число можно выплатить. А темноту выплатить нельзя, она только копится. И знаешь, от чего Настя уйдёт вернее — от числа или от того, что больше года спала рядом с чужим человеком, который врал ей каждый вечер?

Он заплакал. Беззвучно, по-мужски неумело, глядя в окно, чтобы я не видел, — хотя чего там, в зеркале видно всё. Я включил поворотник и не торопясь пошёл на съезд к Марьину. Чернота за его спиной не исчезла, она никуда бы и не делась за один разговор. Но маятник встал. Впервые за час — ни одной золотой вспышки, ни одного провала. Стояла ровная усталая муть, и по сравнению с качелями она выглядела почти как здоровье.

— Шаг четвёртый, — сказал я, когда он продышался. — Есть группы анонимных игроков. В Москве собираются, найдёшь за два клика. Сходи хотя бы трижды, послушай. Там сидят такие же логисты с системами и таблицами. Помогает уже то, что видишь свою историю в чужом исполнении: изнутри она уникальная, а с третьего ряда — типовая, как панельный дом.

— Четыре шага. — Он вытер лицо рукавом. — А пятый? Насте когда?

— Сегодня. — Я припарковался у дома: до друга он так и не доехал, адрес поменяли на полдороге, и я считал это лучшей сделкой дня. — Пятый шаг первый по счёту, Жень. Всё остальное без него — косметика. Сегодня, пока ребенок не родился и пока ф***ет не сгорел. Кстати, ф***ет свой подари букмекеру. Красивый жест: первый раз за всё это время не ты им, а они тебе останутся должны.

Он усмехнулся сквозь остатки слёз, посидел, собрался. Потом полез за телефоном — я напрягся — и открыл Госуслуги. Мы вместе, за четыре минуты, нашли и оформили самозапрет. Заявление ушло, пришла зелёная галочка, и Женя посмотрел на неё так, как смотрят на первую ступеньку очень длинной лестницы.

— Сколько с меня? — спросил он уже на улице, наклонившись к окну.

— По счётчику. Две сто сорок.

Он перевёл, подумал и спросил:

— А сверху? Ну, за… — он покрутил рукой, — за сеанс.

— Сверху не возьму. Две сто сорок — заметь, первая за год трата, про которую ты можешь рассказать жене всю правду. С неё и начнём. Держи мой номер: через месяц напишешь, как идёт. Не напишешь — я пойму как.

* * *

Расплата догнала меня на обратной трассе, под Видным.

Салон я проветрил дважды, физически и по-своему, но эмоциональное эхо — штука упрямая: качели Жени докачивались в машине ещё полчаса, и всё это время меня возило вместе с ними: то карамель, то резина. Интерфейс никогда ещё не работал в таком режиме: обычно чужая эмоция — это цвет, ровный или плывущий, а тут два часа подряд меня дёргало между полюсами с чужой амплитудой. К Видному стало ясно, что счёт выписан по двойному тарифу.

Сначала заломило виски — знакомо, по-рабочему. Потом на светофоре у поворота я поймал на губе тёплое и солёное. В зеркале обнаружился я сам с красной дорожкой из левой ноздри — красиво, как раз под зелёный сигнал. Я достал салфетки из бардачка, запрокинул голову на полсекунды, сколько позволял поток, и поехал дальше, зажимая ноздрю, как первоклассник после драки.

До Леры я не дотянул. Свернул на заправку и остановился на парковке, откинув сиденье и полчаса лежал с закрытыми глазами. В темноте под веками ещё вспыхивало чужое золото. Способность выставляла счёт и была в своём праве: миссия миссией, а бесплатным в этом мире остаётся только ф***ет, и мы теперь знаем, почём он на самом деле.

Лежал и думал про меморандум из две тысячи шестнадцатого. Про то, что где-то прямо сейчас другой Макс в другом самолёте читает такой же документ, и цифры в нём сходятся, и менеджмент ему нравится. Осуждать того, прежнего, было бессмысленно — он не видел Женю на заднем сиденье, а таблицы устроены милосердно: в них не бывает лиц. В этом, возможно, и есть главный фокус моей нынешней работы. Мне выдали зрение, в котором лица есть всегда. И счёт за это зрение я сегодня оплатил из носа в прямом смысле слова.

Домой я добрался к шести, лёг на диван у камина и больше сделать ничгео не мог. В восьмом часу телефон тренькнул. Номер был незнакомый, сообщение короткое:

«Сказал. Живой. Она плакала, потом мы вместе считали. Получилось 740, я две кредитки забыл. Спасибо. Ж.»

Я перечитал его дважды и отложил телефон с ощущением, которое не выдаёт ни одна аура: сегодня в одной московской квартире стало на одну темноту меньше. Семьсот сорок тысяч при свете лампы — это всего лишь число. Я знал людей, у которых числа были в тысячи раз больше, а света не было совсем.

Второе сообщение пришло через десять минут, от Ройтмана:

«Геннадий, добрый вечер. Напоминаю: завтра — двадцать девятое, предварительное заседание. У оппонента новый защитник, московский, из конторы с тремя фамилиями в названии. По повадкам — акула. Люблю акул: у них всё написано на плавнике. Вам завтра в суде не появляться. Отчитаюсь по горячим следам. Г. А. Р.»

Завтра у Елены первый раунд, у меня — день без ориентировок и обязательств, а у Жени — первое утро за долгое время, когда не надо проверять коэффициенты. Из нас троих я бы поставил на Женю. Но я, к счастью, не ставлю.