Глава 13

Романова я забрал в десять утра у проходной «РомТеха». Он вышел к шлагбауму раньше, чем я успел припарковаться: тёмно-серый костюм, спина прямая, как на вручении грамоты, портфель прижат к боку. Сапфир вокруг него ходил мелкой рябью, и на языке у меня стоял мёд с полынью — храбрится и стыдится того, что волнуется.

— Настрой боевой? — спросил я, когда он устроился на пассажирском и пристроил портфель на коленях.

— Как перед защитой диплома. Я в четыре утра проснулся и написал себе шпаргалку. Потом вспомнил, что ты запретил бумажки, и порвал. Потом выяснилось, что я помню её наизусть. Ложиться обратно смысла уже не было.

— Озвучь шпаргалку.

— «Так сложилось». «Геннадий ведёт у меня развитие». «Ответим через юристов». — Он загнул три пальца и посмотрел на четвёртый. — И личное, от Тамары: «Дыши, Дима». Она велела написать это на ладони. Я отказался. Взрослый человек всё-таки.

— Зря отказался. Тогда я добавлю пятый пункт: если чувствуешь, что тебя несёт, — бери стакан и пей. С полным ртом ещё никто ничего лишнего не ляпнул.

— А если я весь чай выпью за первые десять минут?

— Попросишь ещё. Хозяину приятно, гостю передышка. Чаепитие, Дмитрий, вообще лучший переговорный инструмент после паузы.

До Подольска ехали сорок минут, и в дороге я настраивал себя едва ли не тщательнее, чем отца. Роль скучного помощника жала мне в плечах, я чувствовал это заранее. Двадцать лет я входил в переговорные первым, говорил последним и забирал со стола всё, что на нём лежало. Сегодня полагалось сидеть вторым номером, смотреть в листочек и переспрашивать термины. Ройтман называл это «быть скучным». Я называл это упражнением против шерсти и утешал себя тем, что у хорошего актёра роль дурачка считается сложной.

— Слушай, Гена. — Романов смотрел в окно, на серую ленту шоссе. — А если он спросит что-то, чего мы не репетировали?

— Спросит обязательно. На это есть универсальный ответ: «Надо посчитать». Работает на любой вопрос, кроме вопроса о погоде. Запомни главное: мы никуда не торопимся и ничего не боимся. Мы пришли пить чай и слушать. Говорить буду я, а ты — хозяин, который устал и делегировал.

— Хозяин, который устал. — Он усмехнулся. — Знаешь, что смешно? Я ведь правда устал. Тридцать лет тащу завод и первый раз еду на переговоры, где нужно молчать. Ощущение, скажу тебе, курортное.

— Вот и держись за него. И ещё. Он будет показывать, что знает про нас больше, чем мы думаем. Про завод, про тебя и меня, не исключаю, что даже про Тамару. Это стандартный приём: выложить осведомлённость на стол и посмотреть, кто дёрнется. Не дёргайся. Кивай, будто так и надо. Человек, которого не удивляет слежка, сам становится немного загадкой.

— А тебя не удивляет?

— Меня удивляет, когда её нет. — Я перестроился в правый ряд, пропуская фуру.

Романов хмыкнул и замолчал до самого Подольска. Уже на въезде в промзону он вдруг сказал:

— Светлане на даче хорошо. Охрана докладывает: гуляет с коляской, вчера пекла что-то. Я к чему — ты спрашивал, не в тягость ли. Не в тягость. Дом стоял пустой, пусть хоть подышит.

Я кивнул и ничего не ответил. Про Светлану мы говорили редко и вполголоса даже наедине, и от этой его будничной заботы у меня в который раз потеплело где-то под рёбрами. Человек, простоявший сорок минут у чужого подъезда и не поднявшийся, теперь без единого вопроса отдал дом женщине, которую ни разу не видел. Люди умеют дозревать. Жаль, что счёт обычно идёт на десятилетия.

* * *

Офис «АвтоЛайна» занимал двухэтажное административное здание на краю подольской промзоны. Перед входом лежала свежая плитка, на флагштоке висело полотнище с логотипом, а газон вокруг парковки был подстрижен с армейской ровностью. Порядок здесь любили в его внешних проявлениях.

Внутри нас встретила секретарь — женщина за сорок, с гладким пучком и выправкой дежурной по этажу. По коридору второго этажа тянулись рамки с фотографиями: двенадцать сервисов, снятых с одного ракурса при одинаковом освещении. Я шёл вдоль этой галереи и думал, что примерно так вешают охотничьи трофеи. Двенадцать голов. Тринадцатая рамка в конце коридора висела пустой, и я очень постарался не принять это на свой счёт.

Кабинет у Орлова оказался просторный, с кожаной мебелью и картой Московской области во всю стену. По карте были рассыпаны флажки: двенадцать синих я опознал сразу, а десятка полтора серых расшифровке не поддавались. Сам хозяин вышел из-за стола навстречу — сухой и прямой, пиджак без галстука.

— Дмитрий Андреевич. Геннадий? — Рукопожатие у него было коротким и точным, как штамп в паспорте. Даже сейчас я не увидел в его ауре удивление по поводу моего нахождения тут. — Проходите, садитесь. Чай сейчас будет. Кофе не предлагаю: после шестидесяти это уже вопрос дисциплины, а не удовольствия.

Чай принесли в тонких стаканах с подстаканниками, как в поезде дальнего следования. Подстаканники были старые, советские, с космонавтами. У таких предметов всегда есть функция: они сообщают гостю, что хозяин ценит прошлое и умеет его использовать. Орлов был радушен, как капкан с бантиком, и я приказал себе не забывать про бантик ни на секунду.

Первые десять минут ушли на погоду, ремонт симферопольской трассы, здоровье и виды на клубнику. Вёл эту увертюру Орлов, неторопливо и со вкусом: времени у него было явно больше, чем у нас обоих. Я прихлёбывал чай и держал лицо в режиме вежливой полудрёмы.

— Как погостила Тамара Андреевна? — спросил он, подливая Романову из чайника. — Воронеж — город основательный.

Романов на полсекунды завис над стаканом. Я мысленно похвалил его за то, что только на полсекунды.

— Погостила хорошо, спасибо. Пирог испекла с яблоком и черносливом.

— С черносливом — это правильно. — Орлов кивнул одобрительно. — Семья вообще правильная вещь, Дмитрий Андреевич. В нашем возрасте — особенно.

Осведомлённость он выложил на стол спокойно, вместо визитки. Смотрите: я знаю, кто к вам приезжал и когда. Ничего личного, просто у меня длинные руки и хорошая память. Зеркальная сталь его ауры стояла ровно, без единой складки, и от этой ровности на языке у меня собиралась морская вода. Я отхлебнул чаю. Чай против морской воды помогал слабо.

— Ну что ж. — Орлов отставил стакан. — К делам. Только сначала один вопрос, для порядка. — Он повернулся ко мне, и взгляд у него сделался вежливым до стерильности. — Я ведь вас, Геннадий, недавно просил: в чужие дела не соваться. А вы, смотрю, уже и с Дмитрием Андреевичем подружились. Быстро у вас получается.

Вот он, первый ход. Не наезд даже — замер глубины. Я ответил ровно, без паузы и без спешки:

— А мы давно дружим. И дела давно ведём.

— Странно. — Он помолчал секунды три. — Не знал.

По зеркальной стали впервые за всё наше знакомство прошла рябь. Мелкая, у самой кромки, но прошла. Не знать Орлов не любил. Это читалось и без интерфейса — по аккуратности, с которой он вернул стакан на стол, и по лицу, которое разгладилось. Слишком разгладилось.

— Вадим Сергеевич, тут всё просто. — Романов вступил спокойно, по-инженерному. — Мне шестьдесят семь. Вентиляцию я считаю хорошо, людей — хуже. Года три назад я понял, что за всем не успеваю, и позвал Геннадия. Он смотрит мои договоры и ищет места, где я по старой привычке доверяю лишнего. Должность называется «помощник по развитию». Так сложилось.

«Так сложилось» он положил в самый конец, без нажима, вместо точки, как репетировали. Я мысленно поставил ему пятёрку. Орлов побарабанил пальцами по столу — один раз, коротко.

— Что ж. Дела так дела. С кем их вести — хозяину решать. — Он откинулся в кресле. — Слушаю ваши соображения по моему предложению.

* * *

Дальше начиналась моя партия, и я разыграл её в темпе районной бухгалтерии. Достал телефон, открыл калькулятор. Выложил перед собой листок — обычный, в клетку, с загнутым углом. Умные консультанты приносят презентации. Скучные приносят листочки.

— По займу, Вадим Сергеевич, мы согласны, и спасибо за условия. Сто двадцать миллионов, пять процентов, три года — для оборотки это то, что нужно. Одна просьба: без залога. — Я поднял глаза от листка. — Не подумайте лишнего. Просто цех у Дмитрия Андреевича в собственности с девяносто восьмого года, и если его закладывать, начнётся оценка с регистрацией обременения, возня месяца на полтора. Вам эта возня радости тоже не прибавит. А контроль у вас и так есть — график платежей.

— Без залога. — Орлов покатал слово во рту, как леденец. — Смело.

— Скупо, — поправил я. — Мы экономим на оценщиках. Дмитрий Андреевич за копейку удавится, я за это его и ценю.

Романов сделал каменное лицо и отпил чаю. По сценарию в этом месте у него была реплика, но он мудро предпочёл стакан. Учится на глазах.

— Дальше — тендеры. — Я перевернул листок. — Предложение такое: делаем отдельное юрлицо, оператора. Рабочее название «ВентИнвест», можно любое другое. Оператор заходит на конкурсы, он же подписывает контракты и несёт гарантийные обязательства. «РомТех» стоит за ним субподрядчиком по рыночным ценам: производство, монтаж, допуски, шефналадка.

— Зачем прокладка? — Слово Орлов выбрал грубое, нарочно, и смотрел, как я его проглочу.

— Затем, что тендер — это риски. — Я пожал плечами. — Сорванный срок, неустойка, иск от заказчика, субсидиарка, если совсем не повезёт. Если что-то пойдёт не так, гореть будет оператор — маленькое юрлицо с уставником в десять тысяч. Завод останется чистым. И вы, Вадим Сергеевич, останетесь чистым: вашей фамилии в связке с «РомТехом» нигде нет. По-моему, это забота, а «прокладкой» обзываться необязательно.

Он усмехнулся — впервые за встречу по-настоящему.

— В долю оператора вы меня, конечно, пустите.

— Да хоть в контрольную. — Я развёл руками. — Там же одни хлопоты. В смысле — одна работа. Вся прибыль оператора — это разница между ценой контракта и ценой субподряда, а её ещё заработать надо.

— Заработаем, — сказал Орлов, и морская вода на моём языке качнулась. Он уже видел себя хозяином этой конструкции. Пусть видит. Конструкцию рисовал Ройтман, а у Ройтмана в чертежах не бывает лишних дверей.

— Теперь про опцион. — Я переложил листок и заговорил ещё скучнее. — Дмитрий Андреевич не против вашего входа в «РомТех». Вопрос в цене. Сейчас любая цифра будет спором: вы скажете «дорого», он ответит «дёшево», и юристы поседеют с обеих сторон. Предлагаем по-честному: отрабатываем первый тендер, смотрим на результат и считаем цену входа от факта. Сдали в срок, без исков, без рекламаций, с маржой — одна цена. Споткнулись — другая, и я первый скажу, что вы вправе торговаться. Вы же не покупаете кота в мешке. И Дмитрий Андреевич не продаёт вслепую.

— Критерии успеха кто пишет?

— Юристы, совместно. Наши предложения готовы. — Я подвинул ему второй лист.

Лист был из простых: восемь пунктов, и каждый выглядел его победой. Сроки жёстче нормативных. Приёмка без замечаний с первого раза. Отсутствие претензий от заказчика в течение гарантийного квартала. Маржинальность не ниже двенадцати процентов. Ройтман сочинял этот список два вечера и назвал его «сонетом»: каждая строчка — чистая правда, придраться не к чему, а все вместе они сходятся в срок первого тендера примерно никогда. Прелесть сонета была в том, что смягчать его Орлов не станет: смягчить критерии — значит признать, что успех не гарантирован, а такого признания его самолюбие не подпишет.

Орлов читал долго. Морская вода на моём языке густела, пока не стала рассолом: он считал. Я сидел со скучным лицом и маленькими глотками пил чай. Внутри меня в это время шёл отдельный, никем не заказанный процесс: мне было хорошо. Азартно и хорошо, как в лучшие годы, когда на столе лежала сделка и я знал в ней каждую гайку. Я поймал это удовольствие за хвост и посмотрел на него строго. Удовольствие было максовское, из прошлой жизни, с привкусом дорогого зала заседаний. Ладно, сказал я ему. Работай, только не высовывайся.

— Вопрос первый. — Орлов поднял взгляд от листа. — Оператор набирает людей откуда?

— Ниоткуда. Штат микроскопический: директор, бухгалтер, юрист и печать. Всю работу делает субподрядчик, на то и субподряд.

— Второй вопрос. Если заказчик просрочит оплату, кассовый разрыв чей?

— Оператора. На это и нужен ваш заём «РомТеху»: завод в любом случае получает свои деньги за работу, потому что без завода некому монтировать. Ваши сто двадцать миллионов сидят в надёжном месте, Вадим Сергеевич. В железе и в допусках.

— И последнее. — Он отложил лист и посмотрел на меня в упор. — Почему вы всё это излагаете мне так подробно? Обычно от меня прячут.

Взгляд в упор утраивает сигнал — со мной это правило работает в обе стороны. Секунды две я выдерживал его глаза и чувствовал сталь уже не на языке — за скулами.

— Потому что вы всё равно узнаете, — сказал я. — Вы же проверяете. Какой смысл прятать то, что найдут? Дешевле показать сразу и сэкономить всем время. Мы люди небогатые, у нас время — главный актив.

Пауза вышла длинной. За окном на парковке пискнула чья-то сигнализация и заглохла. Потом Орлов кивнул — самому себе, не нам.

— Разумно. — Он аккуратно сложил оба листа и накрыл их ладонью. — Хорошо. Пусть юристы сводят документы. Подпишемся в первых числах июня. — Он повернулся к Романову. — С вами, Дмитрий Андреевич, приятно иметь дело. У вас хороший… помощник… по развитию.

Перед словом «помощник» он оставил зазор, крошечный, в полмиллиметра. В этот зазор поместилось всё, что он думал на самом деле.

Оставшиеся четверть часа добивали протокольно: сроки передачи проектов договоров, контакты юристов, порядок связи и календарь встреч. Орлов дважды пробовал раздвинуть рамку — один раз спросил, не тесно ли «Диагносту» на Московском шоссе, второй раз поинтересовался, как идёт стройка ангара и хватает ли бетона. Оба раза я отвечал коротко и благодарил за внимание к малому бизнесу. Он усмехался. Ему нравилась эта игра в поддавки, и он был уверен, что играет белыми.

Один раз я чуть не сорвался. Орлов, разливая по третьему кругу, заметил между делом, что рынок промышленной вентиляции в области «спит» и спрос лет пять будет вялым. Это была ерунда: после прошлогодних требований к чистым производствам рынок разворачивало, я знал цифры по трём отраслям и мог разложить их с закрытыми глазами. Фраза уже собралась на языке — про нормативку и про очередь на заводах-смежниках. Я успел поймать её на выходе, прожевал и выдал вместо неё:

— Ну, нам бы первый тендер осилить, а там видно будет.

— Здоровый подход, — одобрил Орлов.

Внутри меня Макс закатил глаза и ушёл в дальний угол. Терпи, сказал я ему. Слишком умных таксистов не бывает. Бывают везучие.

В двенадцать двадцать Романов посмотрел на часы и произнёс заготовку про встречу с заказчиком, железную, перенести нельзя. Орлов не возражал: короткие посиделки он записал себе в плюс, я это видел по тому, как ровно стояла сталь.

Прощались в дверях кабинета. Орлов пожал руку Романову, потом мне — и мою ладонь удержал на секунду дольше протокола.

— Хватка у вас, Геннадий, не таксистская. — Сказано было светским тоном, между «до свидания» и «всего доброго». — Я таких раньше вербовал.

Пауза. Морская вода у меня во рту встала колом.

— Шучу, — сказал Орлов.

Сталь не шутила.

* * *

В машине Романов первым делом ослабил галстук и выдохнул так, что зимой запотело бы стекло.

— Всё? Это всё? Мы можем ехать?

— Можем. Ты молодец. «Так сложилось» прозвучало вообще без швов.

— Я его репетировал шестьдесят раз, Гена. Шестьдесят, я считал. — Он вытащил платок и промокнул шею. — Рубашка мокрая насквозь, хоть выжимай. Как люди этим занимаются каждый день? У меня этой партии вранья ощущение, что я разгрузил вагон.

— Привыкают. Потом втягиваются. Потом уже не могут без вагона.

— Вот последнего я и боюсь. — Он убрал платок и посмотрел на меня искоса. — Скажи мне честно. Во что я тебя втянул, сынок?

Слово «сынок» выходило у него всё ровнее — уже без паузы перед ним, без проверки, можно ли.

— Наоборот, Дмитрий. — Я вырулил со стоянки «АвтоЛайна» и поймал в зеркале удаляющийся флаг. — Это я тебя втянул. В правильную сторону.

— В правильную. — Он покивал каким-то своим мыслям. — Знаешь, что я понял, пока ты ему про оператора рассказывал? Я тридцать лет считал, что переговоры — это где громко спорят. А у вас там тишина и чай. И решается в этой тишине больше, чем у меня на планёрках за квартал. Страшноватая наука, Гена. Я рад, что она у нас, а он там… — Романов запнулся, подбирая слово, и закончил неожиданно: — … один.

До Москвы он успел позвонить Тамаре — доложить, что жив. Из трубки коротко донеслось «Дыши, Дима», следом что-то про банку.

Я вёл машину и чувствовал, как в затылок медленно наливается тупая тяжесть: почти два часа держать зеркальную сталь в фокусе — работа, за которую интерфейс выставляет счёт без скидок. К вечеру дозреет мигрень, и я приму её как гонорар. Партия того стоила. Орлов получил ровно то, чего хотел: покладистого старика, скучного консультанта и конструкцию, в которой каждый пункт выглядел его выигрышем. Оставалось надеяться, что пересчитывать выигрыш он сядет нескоро.

* * *

Кабинет опустел, и Вадим Сергеевич Орлов ещё минуту стоял у карты области. Потом снял с неё один серый флажок — с Профсоюзной — повертел в пальцах и воткнул обратно, чуть глубже прежнего.

Помощника он вызвал не по селектору. Открыл дверь и позвал по имени: так он делал, когда предстоял разговор без бумаг.

— Андрей. По сегодняшним гостям. Старший меня не интересует, я его тридцать лет наблюдаю, он не поменялся. — Орлов вернулся за стол и выровнял стопку документов по краю. — Меня интересует его помощник. Петров Геннадий Дмитриевич, Серпухов. Ты уже искал по нему информацию. Выходит, что поверхностно. Сейчас же возьми всю его биографию с двадцатого года по сегодняшний день. По месяцам. Где жил, чем платил, с кем разговаривал, на что жаловался и когда.

— Что ищем, Вадим Сергеевич?

Орлов ответил не сразу. За окном по парковке разворачивалась белая «Киа» — аккуратно, с одного захода, сразу профессионального водителя. Это единственное в Петрове сходилось с анкетой. Остальное с анкетой спорило.

— Шов, — сказал он. — Люди так не меняются, Андрюша. Таксист с двадцатилетним стажем не строит операторные схемы и не читает договор быстрее моего юриста. Значит, где-то есть место, где одного человека закончили и начали другого. Дата, событие — что угодно. Найди мне это место.

Он подумал и добавил уже спокойнее, почти добродушно:

— И запишись у них на мойку. Машину помоешь, заодно посмотришь, как у него люди работают. По людям хозяина видно лучше, чем по анкете.

Андрей кивнул и вышел. Орлов остался сидеть, глядя на карту. Тринадцатая рамка в коридоре висела пустой уже полгода, и он пока сам себе не признавался, чью фотографию сейчас примеряет туда чаще — «Диагноста» или «РомТеха». Спешить было некуда. Он никогда никуда не спешил, и до сих пор это окупалось.