Глава 20
Воскресенье мы проспали, проели, прогулялись до пруда, и я запретил себе думать о делах до понедельника. Запрет продержался до вечера воскресенья, что для моих запретов рекорд.
В понедельник Лера уехала в семь сорок. Я стоял у окна с кофе и смотрел, как её машина выкатывается за ворота, а следом, выдержав дистанцию, пристраивается «Камри» Володи. Дом затих. Большой чужой дом, который с субботы полагалось называть домом без оговорок, и в котором я впервые оставался один на целый день.
Новое хобби ждало меня со вчерашней ночи.
Из принтера в кабинете я вытащил десяток листов, устроился за столом и положил перед собой ручку. Обычную шариковую, для разминки. Рука помнила. Это было главное открытие ещё зимой, когда я писал первые письма: моторика Викторова хранилась во мне отдельно от тела, как файл на внешнем диске. Требовалось только восстановить соединение.
Я снова начал с отдельных букв, по старой методике. «М» с широким первым махом — двадцать повторений. Строчная «д» с петлёй вниз, которую школьная учительница называла «поросячьим хвостиком», — двадцать повторений. Заглавная «В», у которой верхняя петля всегда выходила крупнее нижней, потому что двадцатилетний Максим решил однажды, что так подпись смотрится увереннее, и за тридцать лет привычка вросла в кость. Лист заполнялся рядами букв, как прописи первоклассника, если бывают первоклассники с почерком покойного миллиардера.
К третьему листу пошли связки. К пятому — слова. «Активы». «Совет». «Благотворительность». Рука Гены сопротивлялась всё слабее и к седьмому листу сдалась совсем: строчки полетели ровно, с наклоном вправо и с небрежностью на концах слов, которую эксперт-почерковед в своём заключении назвал «устойчивым признаком беглого письма». Приятно, когда твою работу ценят специалисты, пусть и нанятые тебя топить.
Между четвёртым листом и пятым меня унесло в нулевые года. Первый серьёзный контракт, нотариальная контора в подвале на Сретенке, и я, только переступивший двадцатилетний порог, репетирую подпись на салфетке, потому что вдруг испугался, что рука дрогнет при свидетелях. Нотариус тогда посмотрел на мои салфетки и сказал: «Молодой человек, подпись — это не картина. Подпись — это привычка бояться одинаково». Я запомнил формулировку на всю жизнь и, как выяснилось, на следующую тоже. Рука, которой я сейчас выводил петли, боялась ровно так же. Значит, подпись выйдет подлинная.
Заодно я держал в голове и техническую сторону вопроса. Почерк живёт: за год у человека плывут связки, меняется нажим, устаёт рука. Письма «из уединения» обязаны были отличаться от офисных образцов Викторова ровно настолько, насколько отличается человек, год просидевший в горах, от человека между двумя совещаниями. Чуть медленнее темп, чуть свободнее строка. Эту поправку я вносил сознательно, как вносят поправку на ветер.
На восьмом листе я остановился, потому что в тишине кабинета вдруг услышал себя со стороны. Сижу за её столом. В её доме, куда меня позавчера позвали жить. Тренирую почерк человека, о существовании которого она не знает, для операции, о которой она не узнает. В субботу я обещал себе, что вранья в этом доме будет становиться меньше. С понедельника оно прибавилось на восемь листов.
«Это почта, — сказал внутри Макс. — Обыкновенная деловая переписка. Человек пишет коллегам, просит перевести деньги на благотворительность. Святое дело».
«Ага, — сказал Гена. — Вот ей так и объяснишь. Человек пишет. Покойный. Твоей рукой. За её столом».
Спор я прекратил административным решением, потому что оба были правы, а работать надо. Компромисс вышел такой: черновики уничтожаются сразу, стол протирается, и в этом доме больше никаких тренировок. Сегодня — исключение по производственной необходимости.
Листы я сжёг в камине, все десять, по одному. Горели они быстро и охотно, пепел я разворошил кочергой до полной нечитаемости. Со стороны, наверное, выглядело готично: десять утра, солнце, мужик в трусах жжёт бумаги в камине загородного дома. Хорошо, что этого никто не видел.
* * *
Дальше требовалась матчасть. Я открыл ноутбук, поднял VPN, поверх него прокси — привычка… точнее, выучка последних месяцев, не раз спасавшая мне нервы, — и полез изучать, на чём пишут люди, живущие в Гималаях.
Ответ нашёлся за несколько минут и назывался красиво: бумага локта. Ручное литьё, кустарные мастерские, делается из коры горного кустарника, идёт на письма, свитки и туристические блокноты по всему Непалу. Фактура неровная, с волокнами, цвет от сливочного до серого. Для человека, удалившегося от мира в район Катманду, писать на такой бумаге было так же естественно, как для серпуховского таксиста — на листке из тетради в клетку.
Попутно я освежил географию легенды. Почтамт Катманду, район Тамель с его лавками для туристов, пара монастырей в долине, до которых добираются автобусом. Всё это следовало держать в голове не для письма — в письме никакой конкретики быть не могло, — а на случай, если однажды придётся отвечать на вопросы человека, побывавшего там лично. У Каспаряна в аппарате работал минимум один альпинист, я сам подписывал ему отпуска под восьмитысячники. Деталь из разряда «никогда не пригодится», но именно такие детали в моём положении и решали.
Первые письма я писал на плотной финской бумаге, купленной в канцелярском на Ворошилова, и задним числом это была недоработка: финская бумага в Гималаях смотрится как смокинг в бане. Пронесло — экспертиза смотрела на почерк, на бумагу никто внимания не обратил. Второй раз полагаться на везение я не собирался. Легенда любит фактуру, фактура делается из мелочей.
Маркетплейс выдал искомое с четвёртой попытки: «Бумага lokta ручной работы, Непал, А4, для каллиграфии и приглашений, 10 листов». Продавец из Москвы, доставка завтра в пункт выдачи. Я оформил заказ и полюбовался на цену: за десять листов кустарной коры с меня взяли как за пачку офисной на пять тысяч листов. Аутентичность всегда шла с наценкой, это я помнил ещё по прошлой жизни.
Довеском алгоритм рекомендаций немедленно предложил мне благовония, молитвенные флажки и поющую чашу со скидкой. Машина решила, что я ушёл в монахи. Знала бы она, насколько угадала: по документам, гуляющим сейчас по московским судам, я именно что монах, только очень требовательный к комфорту.
* * *
После обеда я вышел на связь с миром, потому что мир без присмотра начинал нервничать.
Толян отчитался бодро. Каркас стоял, Крылов удерживал опережение, ворота на большой пролёт обещали привезти в четверг.
— И это, шеф. Лексус приезжал, который на мойку записывался. С конторы этой, «АвтоЛайн».
— Помыли?
— По высшему разряду. Мужик ходил вокруг, вопросы задавал: чё почём, какая проходимость, довольны ли люди. Мишка ему устроил экскурсию, как ты учил: всё показал, ничего лишнего не сказал. Счёт выставили полный, без скидок. Он, по-моему, даже расстроился, что придраться не к чему.
— Пусть привыкает. Ты ему визитку дал?
— Дал. Он её так брал, будто мы ему повестку вручаем. — Толян хохотнул. — Дальше по хозяйству. Оля выложила ролик про кузовной, тот «Пассат» на стапеле, до и после. Три тысячи просмотров за сутки, из Тулы уже звонили записываться. Гриша ходит именинником, Саня сказал, что если так пойдёт, он жене наконец про свою зарплату правду расскажет.
— Пусть не торопится. Правда про зарплату — решение необратимое.
— Я ему примерно так и объяснил. — В трубке звякнуло железо, Толян на ходу что-то переставил. — Мишка вчера учудил, кстати. Клиент на «Солярисе» стал спорить, что мы ему лишнюю работу навязываем. Мишка молча вынес ему старую втулку, положил на ладонь и говорит: понюхайте. Тот понюхал, скривился и заплатил. Я даже не знал, что втулки нюхают.
— Их и не нюхают. Это называется работа с возражениями.
— Во-во. Растёт пацан. — Толян помолчал секунду и добавил другим тоном: — Слушай, ещё момент. Серёга спрашивает, можно ли ему в субботу отгул. Там в общем… в общем мутная история… у Люды теплица рухнула, она ему список прислала и слёзно просила помощи. Со смайликами.
— Теплица — это серьёзно, — сказал я. — Отпускай. Только скажи, что в понедельник как штык, чтоб на работе был.
Ройтман позвонил сам, в шестом часу, и по заставке его голоса — суховатой, без гурманских пауз — я понял, что новости у него рабочие.
— По разделу движемся, оценщики запросили документы «Драйв-Сервиса», там началась предсказуемая волокита. Елена держится хорошо, Лиза сдала четверть на четвёрки, год закрыла. Это была светлая часть, Геннадий. Теперь тёмная, короткая: Дроздов молчит.
— Совсем?
— Абсолютно. Голосовых нет, звонков через родню нет, людей с букетами возле нотариусов нет. Тишина в исполнении человека, который не умел молчать до десяти вечера. — Ройтман помолчал. — Тишина в его исполнении настораживает меня сильнее скандалов. Скандал я приобщаю к делу, а тишину к делу не подошьёшь. Присматривайте за своим хозяйством, Геннадий. И за собой.
— Присматриваю. У меня теперь и двор с камерой.
— Двор с камерой — это хорошо, — сказал Ройтман без иронии. — Я в своей практике знал случаи, когда двор с камерой стоил роты охраны. До связи.
Про автобазу за старым мясокомбинатом я не знал по-прежнему ничего. Знал бы — вечер прошёл бы иначе.
Закрыла телефонный день бабушка. Она позвонила в семь, по своему вечернему графику, после полива, и с ходу взяла быка за рога:
— Ну? Смотрели?
— Смотрели, бабуль. Всё сдали, приняты в семью единогласно.
— Я и не сомневалась. — В трубке было слышно, как Маркиз требует ужин с настойчивостью коллектора. — Кыш, обжора… Геночка, а тётка эта, воронежская, она из каких? Строгая?
— Библиотекарь. Сорок лет стажа.
— Ох ты ж. — Бабушка помолчала с уважением. — Библиотекари, они насквозь видят, у них работа такая: по обложке — в душу. Понравились?
— Кажется, да. Она велела мне отличать допрос от любви.
— Умная женщина, — заключила бабушка. — Вы вот что. Вы теперь ко мне вдвоём давайте, нечего по Москвам сидеть. Клубника вот-вот пойдёт, я твоей Лере первую грядку покажу. А в целом, порядок тут у нас.
— Порядок, бабуль, это хорошо. Скоро приедем.
Я убрал телефон и посидел, улыбаясь в пустой кухне. Конспирация в исполнении бабушки выглядела как игра в шпионов на печке, но работала между тем безотказно: её дом остался единственной точкой на карте, где я мог говорить всё. Пожалуй, самой защищённой переговорной в моей жизни.
* * *
Лера вернулась в восьмом часу, я как раз довёл до ума ужин: паста, соус из томатов с базиликом, ничего героического. Она вошла на кухню, потянула носом и остановилась.
— Чем пахнет?
— Базиликом, — сказал я.
— Точно!
За ужином она рассказывала про свой день: партнёры прислали образцы новой ткани, и половина партии пришла с браком по кромке. Лера была этим почти довольна — брак нашли на образцах, до контракта, и теперь у неё появился рычаг по цене.
— Видел бы ты лицо их представителя, — говорила она, наматывая пасту на вилку. — Он мне полчаса рассказывал про новые станки, а я ему молча выложила кромку на стол. Рулеткой прижала и лишь кивнула. Слушай, а вкусно. Ты где так соус научился?
— Жизнь научила, — сказал я чистую правду.
Она уже думала о другом, потянувшись к тарелке за добавкой, а я стоял у плиты, помешивал остатки соуса и пережидал, пока уляжется внутри. Врать оказалось делом с накопительным эффектом: каждое отдельное враньё весило граммы, но складывали их всё в один и тот же рюкзак. Рюкзак к лету заметно потяжелел.
* * *
Во вторник к обеду я забрал в пункте выдачи плоский свёрток, а к трём часам сидел за столом в перчатках, и передо мной лежал лист цвета топлёного молока.
Бумага была правильная. Неровный край, волокна коры на просвет, лёгкий кустарный перекос листа. Перо цепляло её фактуру с сухим шорохом, чернила ложились глубоко, без глянца. Я сделал пробу на обрезке — рука шла хорошо, вчерашняя тренировка держалась.
Писал я медленно, набело, потому что черновиков эта операция не предполагала: лишних листов у меня было девять. Текст я сложил в голове ещё в воскресенье, за прополкой запрета думать о делах.
'Коллеги.
Я всё ещё там, где тишина стоит дороже денег. Здоровье в полном порядке, ясности прибавилось — рекомендую, хотя никого не жду.
Как вы знаете, я люблю комфорт. Здесь его нет, и это единственное, о чём я иногда жалею. Поэтому просьба. Организуйте от холдинга благотворительный взнос, от десяти до двадцати тысяч долларов, в фонд «Подари жизнь». Исполнить до конца месяца, в открытую, от имени компании. Мне это придаст комфорта больше, чем вам кажется.
Решений по активам без меня по-прежнему не принимать.
Не скучайте.
М. П. В.'
Подпись я поставил летящим росчерком, с крупной верхней петлёй. Посидел над листом, проверяя каждую строчку глазами эксперта, которого наняли меня топить. Придраться было не к чему: рука моя, обороты мои, характер мой. «Люблю комфорт» в совете директоров знали как мою личную присказку — я произносил её годами, закрывая споры о бюджетах на офисы. Такие вещи в письме работают сильнее почерка. Почерк подделывают, присказку надо прожить.
Теперь о том, зачем всё это было нужно. Ход я вертел в голове третий день и находил ему четыре стороны, одна другой приятнее.
Сторона первая, оборонительная. Экспертиза признала прошлые письма подлинными, и каждое новое письмо теперь ложится на готовый фундамент, укрепляя версию «жив». Пока Викторов пишет, признать его умершим нельзя, а искать живого можно годами.
Сторона вторая, техническая, моя любимая. Фонд публикует крупные пожертвования в открытых отчётах. Холдинг исполнит просьбу — и через месяц я, серпуховский таксист, увижу в новостях фонда строчку с суммой и названием компании. Письмо, дошедшее до адресата, само сообщит мне об этом через публичную отчётность. Обратный канал связи, не оставляющий следов вообще: я даже гуглить буду то же, что тысячи людей.
Сторона третья, психологическая. Артур будет вынужден заплатить деньги холдинга по распоряжению человека, которого он утопил. Заплатить публично, с улыбкой, с пресс-релизом. Я знал Каспаряна двадцать лет: такие вещи он не прощал и не переваривал. Злящийся Артур делал ошибки. Я это точно знал. Грех было не воспользоваться.
Сторона четвёртая, длинная. Дети, которым фонд оплатит лечение, про наши шахматы никогда не узнают. Им и незачем. Просто в кои-то веки деньги холдинга пойдут туда, куда я их при жизни так и не собрался направить — всё было недосуг, всё казалось, что успеется. Покойником я определённо становился щедрее. Стоило умереть, чтобы это выяснить.
Конверт из той же локты я надписал печатными буквами, вложил лист, заклеил и протёр всё микрофиброй, хотя работал в перчатках с самого начала. Паранойя лишней не бывает, это мне подтвердили бы два ведомства и одна служба безопасности.
* * *
Оставалась доставка, и это был самый тонкий узел.
Серик отпадал безоговорочно. Первый канал сработал дважды, и именно поэтому туда нельзя было даже смотреть: люди Каспаряна сейчас раскапывали маршруты старых писем, перетряхивали посредников, и Земляной Вал в их списке стоял, надо думать, в первых строчках. Появиться там означало нарисовать стрелку от Катманду к себе. Каналы, как перчатки: использованные не надевают на дело.
Я снова поднял VPN с прокси, открыл браузер в режиме инкогнито и завёл одноразовую почту, после чего пошёл гулять по форумам, где обитает частная логистика: карго из Азии, попутные посылки, «привезу-передам». Публика там водилась пёстрая, от честных челноков до людей, чьи объявления читались как явка с повинной.
Кандидатов я отбирал переписыванием. Первый на второй фразе потребовал стопроцентную предоплату и назвал меня «брат» — до свидания, брат. Второй начал задавать вопросы: а что в конверте, а зачем из Катманду, а почему без трека. Любопытный курьер хуже жадного, любопытство — профессиональная болезнь совсем других профессий. Третий отвечал коротко, по тарифу и по делу. Ник у него был «Шерп», и это мне понравилось отдельно: шерпы уже двести лет носят через Гималаи чужой груз, не спрашивая, что внутри.
Условия складывались за десять минут переписки, и в этих десяти минутах Шерп мне окончательно понравился. На вопрос о содержимом он ответил сам, раньше меня: «Содержимое не моё дело, если оно плоское, лёгкое и не тикает». Конверт уходит карго-цепочкой через Дели, в Катманду его сдают в местную почту, обратный адрес — любой на выбор исполнителя. Срок десять-двенадцать дней. Трека нет, вместо трека фото почтового чека. Оплата наличными, половина при передаче, половина после фото.
Цену он назвал вдвое ниже той, что я держал в голове по опыту Серика. Я на всякий случай уточнил, всё ли включено.
«Всё. Вы платите за доставку, а таинственность у нас бесплатно, как приправа».
«Почему дёшево?»
«Потому что у меня этих конвертов в месяц десятка два. Люди шлют письма из красивых мест, в которых не были. Открытки с Бали дороже, там очередь».
Про очередь на Бали я решил не уточнять. Рынок, о существовании которого я не подозревал, жил своей жизнью и явно процветал: человечеству в товарных объёмах требовалось находиться там, где его нет. Я в этом смысле шёл в ногу со временем, разве что ставки у меня были повыше открыточных.
Встречу назначили на завтра, на среду: метро «Южная», первый вагон из центра, время дневное.
«Как узнаю?» — спросил я.
«Я вас сам узнаю. Вы будете единственным, кто выглядит так, будто пришёл сдавать анализы», — ответил Шерп.
Юморист. Ладно, юмор в этом ремесле полезнее любопытства.
Я вышел из всех сессий, проверил стёрта ли история, убрал конверт в папку и закрыл ноутбук в одиннадцатом часу. По дому стояла глубокая загородная тишина, наверху спала Лера, у ворот дремала камера.
На завтра оставалась логистика, и её я прогнал в голове дважды. Машина остаётся на перехватывающей парковке, дальше метро с двумя пересадками — в подземке наружка теряет машины и приобретает лица, поэтому лицо поедет в кепке. Смешно: полдня назад я диктовал Ивану приметы человека в кепке, завтра сам поеду человеком в кепке. Жанр обязывал. Наличные лежали приготовленные, конверт с локтой отправлялся в простом пакете из «Пятёрочки», потому что конспирация, доведённая до ума, выглядит как поход за кефиром.
Операция «Комфорт» перешла в активную фазу, и по всем прикидкам выходило аккуратно.
* * *
Телефон мигнул на столе. Номер без имени — белая визитка, подстаканник, кондиционерный холод.
Одно слово: «Вспомнили?»
Я подержал экран в руке. За окном прошуршали по гравию колёса охраны, наверху скрипнула половица. Отвечать следовало в образе: простой мужик, послушный свидетель, старается для важных людей.
«Вспоминаю», — написал я и отправил.
Врать надо экономно, этому меня учила вся вторая жизнь. Ответ получился кристально честный: вспоминал я в последние дни без перерывов. Почерк, присказки, повадки одного покойника. Вопрос был только в том, для кого я его вспоминал.