Глава 21

На «Южную» я приехал за сорок минут до встречи и потратил их с толком.

Год назад я посмеялся бы над собой сегодняшним. Взрослый мужик петляет по городу, меняет ветки, выходит на промежуточной станции, пропускает поезд, садится в следующий. Паранойя в чистом виде, диагноз. Теперь паранойя стала строкой бюджета, и строку эту я оплачивал охотно. Кто едет как все, с лицом уставшего от жары горожанина, — того теряют.

Пока ехал на своем авто — «Весты» не было. Серой «Мазды» не было. Тёмно-синей «Шкоды» с зеркальной аурой, которую я приписывал людям Захарова, тоже не было — её отсутствие я отметил отдельно, потому что к ней успел притерпеться. Хвоста не было вообще. Я вышел к первому вагону из центра, в кепке с гнутым козырьком, с пакетом из «Пятёрочки», и слился с толпой так, что сам бы себя не заметил.

Шерп меня узнал раньше, чем я его. Ко мне подошёл молодой парень лет двадцати пяти, с рюкзаком-колбаской через оба плеча, в наушниках-затычках и с умными часами на запястье. Полная противоположность Серику — тот был из прошлого века, а этот из следующего.

— Анализы сдавать пришли? — спросил он вместо пароля.

— Кровь, моча, конверт, — сказал я.

— Годится. — Он мотнул головой в сторону лавки под навесом, и мы отошли, будто два знакомых, столкнувшихся в метро. — Показывайте товар.

Я держал пакет в руках, а сам читал его в упор, благо дистанция позволяла и зрительный контакт был. Фон у Шерпа оказался чистый и деловой, серо-зелёный с прожилками рабочего интереса. Жадность присутствовала — куда без неё, за жадность он и работал, — но гнили, лимонной ряби, скрытого расчёта не было ни капли. Когда он проговаривал сроки и маршрут, ни одна интонация не дала фальши: ни на «Дели», ни на «двенадцать дней», ни на «сдам в почту сам». Человек собирался сделать ровно то, о чём говорил. По нынешним временам почти чудо.

— Плоское, лёгкое, не тикает, — сказал я, передавая пакет. — Как заказывали.

Он заглянул внутрь, не вынимая конверт, кивнул.

— Бумага интересная. — Он пощупал через пакет уголок. — Локта, да? Многие на офисной шлют, лоханка полная. А вы с понятием.

— Бабушка требовательная, — сказал я. — Из старых.

— Дорогая, видать, бабушка.

— Не то слово. — Я достал половину наличных, сложенных заранее по номиналу, и передал в рукопожатии. — Вторую после фото чека.

— Обижаете. — Шерп убрал деньги не считая, что тоже кое-что говорило о человеке. — Фото будет в день отправки. Через двенадцать дней ваша бабушка получит весточку. В смысле, адресат.

— В смысле, адресат, — согласился я.

Мы разошлись в разные концы платформы, и через минуту я уже ехал в обратную сторону, налегке, без пакета и с включённым обратным отсчётом в голове. Двенадцать дней. Потом строчка в отчёте фонда — если письмо дойдёт, если Артур исполнит, если сработает вся цепочка. «Если» было три, но их я предпочитал перебирать по дороге домой, а не на платформе с камерами.

В вагоне я снял кепку и разглядывал своё отражение в чёрном стекле напротив. Оттуда смотрел усталый мужик лет под сорок, серо-голубые глаза, нос с горбинкой. Лицо Гены, которое я давно перестал воспринимать как чужое. Раньше в таких же стёклах отражался другой человек — гладкий, дорогой, с лицом, знакомым деловым каналам. Тот человек ездил с водителем и охраной и ни разу в жизни не стоял в метро с пакетом из «Пятёрочки». А этот стоял, и ему было спокойнее, чем тому, при всей охоте и всех «если». Парадокс, над которым я перестал ломать голову: чем меньше у меня осталось из прошлой жизни, тем крепче я спал.

На пересадке я на всякий случай сделал ещё один разрыв — вышел, пропустил поезд, посмотрел, кто выходит следом. Следом никто не выходил. Пусто. Чисто.

* * *

С Лерой мы договорились на обед. Я подхватил её у офиса, и мы пошли пешком по бульвару — она вырвалась на час, в кроссовках вместо каблуков, что случалось редко и означало хорошее настроение.

— Полчаса на еду, полчаса на тебя, — объявила она. — Инга сегодня улыбалась мне два раза. Раньше улыбалась ноль. Володя завёл на неё отдельный блокнот и записывает даты.

— Что-то готовит?

— Или готовит, или у неё новый крем. — Лера пожала плечами. — Я решила пока смотреть. Резать всегда успею, а вот понять, откуда у неё сведения, — только пока она рядом. Володя, кстати, узнал, что она в мае встречалась с человеком из логистики конкурентов. Дважды. Оба раза в кафе, оба раза «случайно».

— Случайностей по два раза не бывает.

— Вот и Володя так сказал. — Она отпила кофе. — Но доказательств пока ноль, одни встречи. Спасибо тебе, кстати. Ты меня тогда не переубеждал, ты просто дал ей проговориться. Я сама увидела. Это оказалось важно — самой.

— Так надёжнее, — сказал я. — Чужим выводам человек не верит. Своим — до гроба.

Она искоса глянула на меня.

— Вот опять. Ты это откуда знаешь? Про то, как человек верит выводам. У тебя психфак в анамнезе?

— Таксопарк, — сказал я. — За смену наслушаешься столько исповедей, что любой психфак обзавидуется.

— Угу. — Она не поверила, но отстала, и это была наша обычная игра: она подкидывала вопрос, я откручивался таксистом, она делала вид, что купилась. Пока делала вид. Запас у этой игры был не бесконечный, и мы оба, кажется, это чувствовали.

Мы еще взяли кофе навынос и пошли вдоль бульвара, где липы уже отцвели и под ногами лежала пыльная зелень. День был будний, жаркий, публика неспешная: мамы с колясками, пенсионеры на лавках, курьер в желтой форме, спящий на газоне поверх своего термокороба. Обычный московский полдень, в котором мне полагалось просто идти рядом с любимой женщиной и не работать.

Работа сама нашла меня на середине бульвара.

Я поймал её боковым зрением — так ловишь красное мерцание неисправной подвески на встречке, прежде чем понимаешь, что именно увидел. На лавке под липой сидела старушка лет семидесяти пяти, в аккуратном плаще не по погоде, с большой спортивной сумкой на коленях, которую она прижимала обеими руками. Телефон она держала у уха плечом. Аура у неё была такая, что я сбился с шага.

Чёрная воронка. Настоящая, тянущая внутрь, с сиреневыми сполохами ужаса по краю. На языке у меня мгновенно встал вкус металла пополам с валидолом. Так фонит человек, которого ведут — не физически, а голосом, по проводу, шаг за шагом, из состояния в состояние. Я видел такое не так давно, в машине, с пожилой пассажиркой, которую тогда еле успел довезти до полиции вместо микрофинансовой конторы.

— Ген? — Лера проследила мой взгляд. — Что там?

— Секунду, — сказал я. — Постой тут.

Я подошёл ближе, на дистанцию чтения, и услышал обрывки её реплик в трубку. «Да, я одна… нет, никому не говорила… а курьер точно приедет?..» Голос был ровный, послушный, из тех, каким отвечают гипнотизёру. В сумке на коленях лежало что-то тяжёлое и плотное, и я почти не сомневался, что именно.

Поодаль, метрах в десяти, обнаружилась вторая часть картины. У фонарного столба топтался парень лет девятнадцати: кроссовки, рюкзак, телефон в руке, взгляд бегает. Фон у него был болотный, зелёно-бурый, со стыдом на дне и лимонным страхом поверху. Он поглядывал на старушку и на телефон попеременно и ждал команды. Дроп-курьер, которому сейчас позвонят и скажут: подходи, забирай сумку у бабушки, вот эта, в плаще.

Схема разложилась передо мной целиком, как чертёж на столе. Мне даже не понадобилось напрягать интерфейс: я знал этот механизм наизусть с той стороны, я в прошлой жизни строил куда более сложные машины по выкачиванию денег из людей, только законные. Разница между мной прежним и мошенником на проводе была в юрисдикции, не в анатомии.

Я сел на лавку рядом со старушкой. Не резко, боком, как садится уставший прохожий. И заговорил тихо, ровно, не глядя ей в лицо в упор, чтобы не спугнуть.

— Вам сказали никому не говорить, да? — Я смотрел перед собой, на бульвар. — Что кругом могут быть сообщники. Что верить можно только человеку в трубке, а всем остальным нельзя. И что деньги надо срочно перевести на безопасный счёт, пока их не украли. Всё правильно говорю?

Старушка вздрогнула и повернулась ко мне. В её чёрной воронке впервые дрогнуло — не от доверия, от растерянности.

— Вы… вы откуда…

— Потому что им всем выдают одну методичку, — сказал я так же тихо. — Слово в слово. Тот, кто в трубке, читает по бумажке, я вам её сейчас до конца доскажу. Дальше он спросит, взяли ли вы всё, что накопили. Потом скажет, что к вам едет курьер от банка или от следствия, надёжный человек. И велит отдать деньги ему, а квитанцию вам пришлют. Так?

Она смотрела на меня, и в трубке, прижатой к её плечу, что-то настойчиво зазвучало — мужской голос, торопливый.

— Можно? — Я мягко забрал у неё телефон. Поднёс к уху. Голос в динамике: «…Мария Степановна, вы куда пропали, я же просил не отвлекаться, сейчас подойдёт наш сотрудник…»

Я включил другой регистр — из прошлой жизни, которым закрывал переговоры, когда собеседник заходил слишком далеко. Холодный, без единой лишней ноты.

— Я фиксирую этот номер и IMEI устройства. Разговор записан с двенадцати сорока. Продолжим в другом месте и в другом составе.

В трубке стало тихо. Потом пошли гудки. Скрипты не рассчитаны на людей, которые говорят на языке скриптов.

— Мария Степановна? — Я вернул ей телефон. — Вас зовут Мария Степановна?

— Лидия Михайловна, — прошептала она. — Он меня Марией называл всё время. Я думала, перепутал…

— Он не путал. Он читал по списку и промахнулся строкой. — Я говорил всё так же тихо. — Лидия Михайловна, в сумке деньги? Сняли сегодня?

Она кивнула, и по её лицу пошли первые слёзы — не горя, а начинающегося понимания. Крупная сумма, вся похоронная и на чёрный день, за которыми она стояла утром в очереди в отделении, потому что «сотрудник» велел снять наличными.

— Никуда мы их не отдадим, — сказал я. — Сейчас позвоним вашему сыну. Есть сын?

— Есть. На работе он, я не хотела беспокоить…

— Побеспокоим. Для этого сыновья и нужны.

Тем временем я держал в поле зрения парня у столба. Он всё понял на моей второй фразе в трубку и начал бочком отваливать к переходу. Я поймал его взглядом через весь бульвар — прямой зрительный контакт, интерфейс подскочил втрое — и негромко, но так, чтобы дошло, окликнул:

— Стой. Ты. Да, ты.

Он замер. В его болотном фоне полыхнуло чистым страхом.

— Подойди сюда, — сказал я. — Медленно. Бежать не надо, у тебя лицо в трёх камерах уже.

Парень подошёл. Вблизи он оказался совсем мальчишкой, с прыщами на подбородке и с дрожащими руками.

— Я ничего… я просто…

— Ты просто ждал команды забрать у бабушки сумку и передать дальше. — Я смотрел на него в упор, и стыд в нём поднимался бурой волной, заливая браваду. — За две тысячи, наверное. Или за пять. Слушай меня внимательно, потому что второй раз я это говорить не буду. Сейчас ты свидетель. Через десять минут, если бы взял сумку, стал бы соучастником. Кража в особо крупном, статья взрослая, реальная. «Я только забрать» на суде не работает, это первое, что там отсекают.

— Мне сказали, это законно, — выдавил он. — Что я курьер, развожу посылки…

— Ты сам-то в это веришь? — спросил я. — Законных курьеров не учат исчезать после передачи.

Он молчал, глядя в асфальт, и я узнавал этот фон до боли. Ровно так же светился Миша не так давно, когда связался с ребятами, перепродававшими краденые велосипеды. Тот же болотный стыд, та же дырка внутри, которую подросток затыкает чужим одобрением, потому что своего взять негде.

— Долг? — спросил я тише. — За телефон, за что?

Он вскинул глаза, удивлённый попаданием.

— За телефон. Тридцать тысяч. Мамке сказать не могу, она…

— Понятно. — Я вынул из кармана визитку «Диагноста» и протянул ему. — Значит так. Сейчас ты остаёшься и рассказываешь полиции всё как было: кто написал, где договаривались, какой аккаунт. Ты не соучастник, ты свидетель, который вовремя одумался. Это большая разница, за неё держись обеими руками. А это, — я качнул визиткой, — автосервис под Серпуховом. Руки есть, спина есть. Мойке нужны люди, шиномонтажу нужны люди. Платят за простую работу, а не за грязную. Позвонишь — скажешь, что от Гены. Тридцать тысяч отработаешь за месяц честно, и спать будешь спокойно.

— Как зовут-то тебя? — спросил я.

— Никита.

— Запомни, Никита. Тебе сегодня очень повезло, что ты медленно шёл. Ещё бы минута — и этого разговора бы не было. Цени эту минуту.

Он взял визитку двумя руками, как берут что-то хрупкое, и кивнул. В болотном фоне пробилась первая тонкая полоска другого цвета — не надежды ещё, но чего-то, за что она цепляется.

Дальше пошла техника. Я открыл на своём телефоне приложение экстренных служб, набрал короткий текст с адресом и приметами, отправил. Потом позвонил сыну Лидии Михайловны — она продиктовала номер дрожащим голосом, — и человек на том конце сначала не понял, а поняв, охнул и сказал, что выезжает немедленно. Через семь минут на бульваре появился наряд, вызванный по моей заявке, и ещё через пару минут — запыхавшийся мужчина лет пятидесяти, который обнял мать прямо на лавке и не сразу смог говорить.

Старший наряда, сержант с усталым лицом, записал мои данные и хмыкнул, дойдя до графы «профессия».

— Таксист, значит. — Он оглядел меня. — А работаете как следователь на пенсии. Где так научились с ними разговаривать?

— Насмотрелся, — сказал я. — Пассажиры попадаются разные — либо кого развели, либо кто сам чуть не попался. Тема больная, весь город на ней сидит.

— Это да. — Сержант убрал блокнот. — Мы за неделю по три таких принимаем, и это только те, кто дошёл. А сколько не дошло. Бабушку вашу спасли, считайте. Молодец, что не прошёл мимо. Люди в основном мимо ходят, им неудобно вмешиваться.

Мне было о чём с ним не согласиться насчёт «неудобно», но я промолчал. Лидию Михайловну усадили в машину сына, сумку с деньгами он держал теперь сам, обеими руками, и по его серо-стальному фону расходилось запоздалое облегчение вперемешку с виной: не уберёг, не позвонил вовремя, работа заела. Знакомый мужской набор. Я таких вёз десятками.

Я отошёл в сторону, чтобы не мешать, и только тут увидел Леру.

Она стояла там, где я её оставил, у липы, с двумя стаканами остывшего кофе в руках, и смотрела на меня. Смотрела так, что я на секунду забыл про бульвар, про наряд, про парня с визиткой. В её янтаре стояло что-то новое, крупное, чего я раньше в нём не видел.

— Ген, — сказала она, когда я подошёл. — Ты сейчас понимаешь, что ты сделал?

— Помешал старушке отдать деньги мошенникам. Обычное дело, к сожалению.

— Обычное. — Она сунула мне стакан. — Ты за пять минут двум людям жизнь поменял. Ей — потому что завтра бы в кредиты влезла и то, если бы сердце выдержало. Я читала про такое. А пацану — потому что он бы сел, а ты его развернул. На лету, Ген. Без подготовки, без ничего. Просто шёл, увидел и сделал.

— Я таксист, — сказал я. — У нас курсы повышения квалификации строгие.

— Да ну тебя с твоим таксистом. — Она смотрела на меня, и в глазах у неё стояло восхищение пополам с чем-то ещё, чему я не хотел давать имя. — Кто ты вообще такой, а?

Она спросила это легко, полушутя, отхлебнув из своего стакана. Для неё это был комплимент, восхищённый выдох, ничего больше. Для меня в этих четырёх словах открылась и захлопнулась дверь, о которую я бился всю субботнюю ночь. Однажды она спросит это же самое, но без улыбки, глядя мне в глаза, и потребует настоящий ответ. И вот тогда отшутиться таксистом уже не выйдет.

— Таксист с богатым внутренним миром, — сказал я и отхлебнул кофе. Холодный.

Расплата пришла минут через десять, когда мы уже шли обратно к её офису. Виски стиснуло тупым обручем, в затылке набухла знакомая тяжесть. Двойное чтение в упор, парень плюс старушка, зрительный контакт втрое — интерфейс всегда выставлял счёт за такое. Я знал, что к вечеру догонит мигрень, и знал, что оно того стоило.

Лера заметила, что я побледнел, и молча взяла меня под руку. Ничего не спросила. Просто пошла рядом, поддерживая, и это её молчаливое «рядом» весило больше любых слов.

* * *

Мигрень таки догнала меня к девяти, ровно как и предполагал, и вечер я провёл в полутёмной спальне с мокрым полотенцем на глазах. Лера уехала на ужин с партнёрами, звонила проверить, привезла на обратном пути минералки и таблеток, посидела рядом, не зажигая света. К одиннадцати отпустило до терпимого, и я взялся за телефон — проверить, не рухнул ли без меня мир.

Мир не рухнул, но подкинул новостей.

Лента делового канала вздрогнула заголовком: холдинг Каспаряна объявляет горячую линию и вознаграждение за достоверные сведения о местонахождении Максима Викторова. Публичный контур охоты, которого я ждал с прошлой недели, наконец выстрелил. Артур выкатил его красиво: пресс-релиз про «надежду семьи и коллектива», отдельный телефон, отдельная почта, обещание конфиденциальности и «существенной награды».

Я читал это с мокрым полотенцем на лбу и почти восхищался. Ход был грамотный со всех сторон. Публично он изображал верного партнёра, который ищет пропавшего друга. По существу он строил воронку: тысячи звонков от свидетелей, экстрасенсов и городских сумасшедших, и где-то среди них — вдруг настоящий след. Стог сена, в который он сам же теперь подбрасывал по ведру сувенирных иголок ежедневно.

Чат «ВикторАвто» по этому поводу кипел как никогда. Двести сообщений, опросы, ставки. Кто-то уже прикидывал, как потратит награду. А один водитель написал фразу, от которой я, несмотря на мигрень, коротко засмеялся в подушку:

«Мужики, у нас же парк в честь него назван. ВикторАвто. Нам сам бог велел его найти, это ж наш, считай, крёстный».

Я лежал в темноте, в чужой спальне, ставшей за неделю своей, с холодным полотенцем на лбу и с мигренью от спасённой старушки, и читал, как двести человек по всей области собираются меня найти за вознаграждение. Меня искала горячая линия, меня искал Иван, меня искал весь таксопарк имени меня самого.

«Пойти, что ли, сдаться, — подумал я, закрывая глаза. — Премию хоть себе оставлю. На ангар как раз хватит».

Мысль была хорошая. Я приберёг её на чёрный день и уснул.