Глава 5

Я не стал отвечать текстом. Текст — валюта того, кто прячется, а прятаться мне было поздно: моё лицо уже лежало в чужом телефоне. Я вышел с балкона в коридор отеля, чтобы стены отделяли меня от спящей Леры, и нажал вызов.

Ответили после третьего гудка.

— Мистер Русский. — Голос был немолодой, низкий, с одышкой грузного человека, и говорил он по-английски неторопливо, со вкусом: этого человека явно давно никто не смел перебивать. — Спасибо, что позвонили сами. Уважаю людей, которые не переписываются, когда речь о деньгах.

— С кем говорю?

— Меня зовут Багио. Сегодня днём мои люди навестили нашего общего знакомого. Вы сидели на стуле у стола и очень хорошо молчали. Рамон вас описал подробно. Он редко кого-то описывает подробно.

— Допустим. Слушаю вас.

— Ноутбук Кано у меня на столе. — В трубке слышался вентилятор и позвякивание льда в стакане. — Мои бухгалтеры посмотрели, что внутри. Неотправленная форма, реквизиты, сумма. Хорошая сумма, мистер Русский. По меркам этого квартала — очень хорошая.

Он замолчал, предлагая мне заполнить паузу испугом или торгом. Я не стал заполнять её ничем. Луна за окном коридора светила на пролив, часы показывали без четверти два, и где-то в глубине этой ночи решалась судьба моих денег. Пауза висела секунд десять, и прервал её он сам — с коротким смешком, одобрительным, как ни странно.

— Молчите. Рамон был прав. Хорошо, тогда без театра, по делу. Кано вам не заплатит. У Кано с сегодняшнего дня нет конторы: контора теперь моя, я забрал её за долг. Вместе с мебелью, вместе с сейфом. И вместе с обязательствами.

— Обязательства обычно забирают выборочно.

— Плохие люди — да. — Стакан звякнул. — Поэтому плохие люди всю жизнь торгуют в одном переулке. Я торгую в шести городах, мистер Русский, и знаете почему? Потому что обязательства конторы — это и есть контора. Стол можно купить новый. Слово новым не покупается.

Я слушал голос так, как слушал бы ауру. Интерфейс через трубку не работал, но за двадцать лет переговоров у меня выросло его подобие — на тембрах, паузах, дыхании и оговорках. Одышка была настоящая. Скука в голосе — настоящая: человек не наслаждался моментом власти, человек закрывал вопрос из длинного списка вопросов. И интерес его тоже был настоящий, деловой, без гнили: я слышал в нём то же самое, что днём видел у старшего в стальных прожилках — «непонятный, возможно дорогой, трогать невыгодно».

— Предложение, — сказал Багио. — Сделку Кано исполняю я. Тот же покупатель, тот же курс, комиссия та же, три процента: поднимать её задним числом — дурной тон. Перевод пойдёт с моих структур, они чище, чем у Кано, банки их любят. Сроки — семьдесят два часа: сумма пойдёт частями, так надёжнее для вас же. Взамен я прошу одно. Когда вам или вашим знакомым в следующий раз понадобится обмен на островах — вы вспомните, кто в Маниле держит слово даже по чужим долгам.

— А Кано?

— А Кано теперь работает у меня. — В голосе прорезалось что-то почти тёплое. — Старик тридцать лет строил репутацию, которую я сегодня купил за долг его покойного брата. Выгодная покупка. Такими стариками не разбрасываются… Кстати, мистер Русский. Мы спросили о вас у людей мистера Салазара.

Я ждал этой фразы весь разговор.

— И что люди мистера Салазара?

— Вас никто не знает. — Багио выдержал паузу и хмыкнул. — Красивый был ход. Дешёвый, наглый и своевременный — уважаю. Рамон, когда узнал, смеялся, а Рамон не смеётся со дня свадьбы. Всё, мистер Русский. Первое движение по вашему счёту увидите в течение суток. Спокойной ночи.

— И последнее, мистер Багио, — сказал я, пока он не отключился. — Фотография, которую мне прислали. Красивый кадр, хорошая оптика. Я должен понимать его смысл.

— Смысл простой: мы знаем, с кем работаем. — В голосе не прибавилось ни грамма угрозы, он объяснял, как объясняют устройство замка. — Вы знаете моё имя, я знаю ваше лицо. Симметрия. С симметрии начинается всякое доверие, мистер Русский. Фотографию можете удалить, у нас она всё равно останется.

Он повесил трубку первым. Я стоял в пустом коридоре отеля, под кондиционером, гонявшим холод по голым плечам, и раскладывал разговор на составляющие, как раскладывают двигатель на мойке. Угроз в разговоре не прозвучало, торга тоже, а понты исчерпывались шестью городами, и это, судя по всему, была просто справка. Человек с одышкой действительно покупал за мои деньги то, что стоило дороже моих денег: строчку в невидимой книге отзывов, по которой живёт весь этот теневой архипелаг. Логика сделки была безупречна с его стороны и унизительно проста с моей: мне оставалось поверить и ждать. Ровно то же самое, что вчера, только имя кредитора стало короче, а срок длиннее.

Через минуту телефон вздрогнул ещё раз. Кано: «Сэр. Всё, что сказал мистер Багио, — правда. Сделку ведёт он, я оформляю. Это лучший исход из возможных, поверьте старику. Простите за вторник. K.»

Я вернулся в номер. Дверь скрипнула, и с кровати раздалось сонное:

— Ты где бродишь?

— Воды ходил искать. Автомат в коридоре съел монету и не отдал бутылку.

— Жулик… — Она повернулась на другой бок, уже уплывая, и договорила из-под самого края сна: — Голос у тебя спокойнее, чем днём. Значит, разобрался со своими джунглями… Утром холмы, не проспи…

Через полминуты она дышала ровно. Я стоял посреди тёмного номера и думал о том, что этот человек читает меня без всякого Интерфейса, по голосу, в полусне, с закрытыми глазами. У неё вообще был встроен инструментарий, которому позавидовали бы мой интерфейс: те считывали цвета и вкусы, она считывала главное.

Лера спала, обняв подушку, шляпа лежала на кресле полями вверх, и в ней, как в гнезде, спал её телефон. Я лёг рядом, обнял её, закрыл глаза и провёл последнее совещание за эти сутки. Аналитик доложил: вероятность исполнения выросла, контрагент укрупнился, срок семьдесят два часа, инструментов влияния по-прежнему ноль. Стратег добавил: значит, и думать об этом семьдесят два часа бессмысленно, вычеркни. Я вычеркнул. Получилось наполовину, и это была лучшая моя сделка с самим собой за долгое время.

* * *

Будильник не понадобился: в шесть утра за окном заорал чужой, бохольский петух, и Лера, не открывая глаз, сказала «Герман, фас», чем окончательно разбудила нас обоих.

Завтрак в отеле подавали у самой воды, на террасе, где столы стояли прямо на песке. Лера была в новой шляпе — «она должна отработать вложения» — и составила план дня с чёткостью логиста: холмы, пока свет утренний; долгопяты в полдень, всё равно спят; река на обед; закат на пляже; вечером рейс. Официант принёс манговый шейк и таганский кофе, у кромки воды бродила белая цапля, ревизуя отмель, и я вдруг подумал, что запомню этот завтрак весь, целиком, до цапли включительно. Отпуск перевалил за середину, и память уже начала жадничать.

На холмы выезжали к семи, пока жара досыпала. Водитель микроавтобуса по имени Джоджо оказался двоюродным племянником администратора отеля — здесь, по-моему, все приходились друг другу роднёй в какой-нибудь степени, — и вёл он с комментариями: слева рисовые поля его дяди, справа церковь, где он венчался, дальше школа, куда ходит его сын, а вон там продают лучший буко-пай на острове — остановимся на обратном пути, мэм, обещаю.

Дорога шла вглубь острова, через деревни и заросли, поднималаясь всё выше, и на смотровую площадку Кармен мы взошли по лестнице в семь сорок, слегка запыхавшиеся и совершенно не готовые к тому, что открылось.

Холмы стояли до горизонта.

Больше тысячи одинаковых, правильных, как будто отлитых в одной форме: зелёные конусы высотой с двадцатиэтажный дом, поросшие короткой травой, и между ними внизу лежали обычные поля, пальмы, дороги, крыши. Утренний туман ещё доживал в низинах, цеплялся за подножия, и холмы вставали из него архипелагом. Ни один нормальный пейзаж так не выглядит. Так выглядит черновик, на котором создатель отрабатывал форму, прежде чем пустить её в серию, — отработал, остался доволен и забыл убрать.

Лера стояла у перил молча — минуту, потом ещё несколько. Я ждал комментариев, комментарии не поступали, и это само по себе тянуло на сенсацию.

— Я думала, на фотографиях обман, — сказала она наконец тихо. — Фильтры, обработка. А тут наоборот. Фотографии — это они ещё поскромничали.

— Через пару недель трава выгорит, и холмы станут шоколадными. Отсюда название.

— Может останемся и подождем? — Она сказала это без пафоса, деловито, как вносят пункт в договор, и я поймал себя на том, что пункт мне нравится.

— Хотите легенду? — предложил снизу Джоджо, когда мы спустились на несколько ступеней. — У нас две. Первая: два великана неделю кидались друг в друга землёй, потом устали и помирились, а убирать поленились. Вторая: великан плакал по умершей любимой, и слёзы стали холмами.

— А наука что говорит? — спросила Лера.

— Наука говорит про известняк и дожди. — Джоджо пожал плечами с лёгким сожалением. — Скучная женщина эта наука, мэм. Я за великанов.

— Я тоже за великанов, — сказала Лера. — Причём за первых. Помириться и не убрать за собой — это очень по-человечески.

Мы простояли на площадке час. Туман сошёл, тени укоротились, холмы меняли цвет с каждым градусом солнца, и уходить не хотелось физически. Джоджо ждал внизу без малейшего нетерпения: по его словам, на этой площадке «все белые ломаются», и торопить сломавшихся — грех.

* * *

Заповедник долгопятов встретил нас табличками «ТИШЕ» на четырёх языках и смотрителем, говорившим шёпотом такой выучки, что хотелось встать по стойке смирно.

— Они спят днём, — прошелестел он, ведя нас по тропе под пологом леса. — Стресс для них смертелен. Без вспышек и резких движений, пожалуйста.

Первого долгопята мы не увидели бы никогда — смотритель указал на него палочкой. На ветке в трёх метрах, обхватив её всеми четырьмя лапками, сидело существо размером с мой кулак, серо-бурое, с хвостом-верёвочкой, и спало. Потом, почуяв нас, оно открыло глаза.

Глаза занимали пол-лица. Огромные, круглые, янтарные, невозможные глаза на крошечной мордочке — они распахнулись разом, как два прожектора, и в них стояло всё возмущение мира, разбуженного в четыре утра телеграммой без повода.

Лера застыла на месте.

— Их осталось мало, — шелестел смотритель. — Территория у каждого своя, самцы кричат ночью так, что не верится в их размер. Этого зовут Бой. Ему одиннадцать лет, у него плохой характер и три подруги.

— Три подруги, — шёпотом повторила Лера. — С таким-то лицом.

— Лицо тут ни при чём, мэм, — серьёзно ответил смотритель. — Территория хорошая.

Она простояла у этой ветки двадцать минут, не шевелясь, сложив руки у груди, и по щеке у неё в какой-то момент проехала настоящая слеза, которую она даже не заметила. Долгопят смотрел на неё, она на долгопята, и Интерфейс показывал мне такой чистоты золото, какого я не видел у неё никогда — без единого пузырька, ровное, глубокое и в чем-то музейное.

— Ген, — прошептала она на выходе, вцепившись мне в рукав. — Я всё поняла. Вот эти глаза — это же я в понедельник, когда ты будишь меня словами «Лер, а где ты дела мои ключи?».

— Похоже. Только он милее.

— Он спит двадцать часов в сутки. Он официально милее. — Она оглянулась на лес с тоской. — Всё, у меня новый пример для подражания. Раньше думала — киты, орлы всякие. Ошибалась. Вот этот товарищ.

* * *

Обед был на реке Лобок, и это был обед из тех, которые вспоминают потом годами — по совокупности обстоятельств, а еда там шла приложением.

Плоская баржа под пальмовой крышей отвалила от пристани и пошла вверх по реке со скоростью пешехода. Река была зелёная в самом дорогом смысле слова: вода цвета бутылочного стекла, по берегам — стены джунглей и кокосовые рощи, наклонённые к воде, как будто пальмы всю жизнь тянулись напиться и застыли. На барже дымился шведский стол — рис, курица на углях, рыба, овощи в кокосовом молоке, бананы жареные и свежие, — и играло трио: гитара, укулеле, маленький бубен и голос, принадлежавший седому мужчине с лицом деревенского учителя математики.

Пели они, разумеется, «Yesterday».

Пели так, что я отложил вилку: без эстрадного нажима, вполголоса, чуть вразнобой и с мягким здешним акцентом — и старая песня про «вчера, когда все мои беды казались далеко» звучала над зелёной рекой замечанием по существу. Лера слушала, подперев щёку, потом посмотрела на меня.

— У тебя опять то лицо.

— Какое?

— Как будто ты эту песню лично заказывал и теперь проверяешь исполнение. — Она улыбнулась. — Хорошее лицо. Оставь.

Еда на барже была простая и правильная: курицу жарили тут же, на корме, на решётке, овощи в кокосовом молоке оказались нежнее любого гарнира из московских ресторанов, а бананы шли и в горячем виде, и в свежем, и Лера проводила их сравнительный анализ с серьёзностью дегустационной комиссии. Мимо проплывали дома на сваях, мостки, с которых женщины полоскали бельё, дети в воде, махавшие нам с той же щедростью, что и везде на этих островах, — всей рукой, всем телом, от души.

Трио тем временем перешло на местные песни, и одна из них — медленная, на тагальском, со словом «махал», повторявшимся в каждом припеве, — заставила Леру спросить у официанта перевод. Официант смутился, подумал и перевёл одним словом: «лав». Лера кивнула с удовлетворением статистика: гипотеза подтвердилась, во всех языках мира медленные песни об одном.

Баржа дошла до маленького водопада, развернулась и потащилась обратно. На обратном пути у берега обнаружилась деревянная платформа, с которой местные мальчишки прыгали в реку — разбегались по доскам и летели, поджав ноги, поднимая тучи брызг, под одобрительный рёв других ребят. Один, самый мелкий, лет шести, боялся и не прыгал, стоял на краю, и вся река ждала. Прыгнул. Вынырнул с таким лицом, что ребята на барже зааплодировали, как в самолёте после посадки.

— Вот это я понимаю — переговоры с собой, — сказала Лера, провожая мелкого прыгуна глазами. — Стоял, боялся, всё взвесил и прыгнул. Некоторым взрослым бизнесменам поучиться нужно.

— Каким, например?

— Не скажу. Он себя узнал.

Я аплодировал вместе со всеми и в какой-то момент осознал, что за два часа на этой реке ни разу не вспомнил про Манилу, про сумму и про человека с одышкой. Часы шли, таймер тикал, и мир не рушился. Может быть, в этом и состояла главная технология здешних мест: они занимали собой всё поле зрения, не оставляя площадей под тревогу.

* * *

На обратном пути с реки Лера дремала у меня на плече, сытая и умиротворённая, и сквозь дрёму бормотала итоги: холмы — десять из десяти, Бой — двенадцать из десяти, песня — вне конкурса. Джоджо поглядывал на нас в зеркало и улыбался так, будто лично всё это построил, вырастил и спел.

Буко-пай на обратной дороге Джоджо действительно организовал — тёплый пирог с кокосовой начинкой, который мы съели прямо у придорожной лавки, обжигаясь и подставляя ладони под крошки. До вечера оставалась пара часов, и мы потратили их на пляж Панглао — широченную белую дугу, по которой ходили, не сговариваясь, у самой воды, по щиколотку в тёплой пене. Лера собирала ракушки, браковала девять из десяти и комментировала работу прибоя как поставщика: ассортимент широкий, контроль качества хромает. Закат по случаю нашего отъезда выступил с перевыполнением: небо над проливом развернуло такие малиновые и золотые полосы, что народ на пляже стоял лицом на запад молча, как на гимне.

Вечером был ужин у воды и рейс на Палаван с пересадкой, о которой Лера отозвалась коротко: «Переживём. Дома выспимся». Слово «дома» относилось к вилле, и никто из нас этого не поправил.

Пересадку мы скоротали в полупустом зале, где Лера разложила на соседних креслах добычу двух дней и провела ревизию: ракушки, шляпа, магнит с долгопятом, пакетик сушёного манго для Толяна — «передай, скажи, от боевой подруги». Про Толяна она вспомнила сама, без подсказки, и это отдельно легло мне куда-то под рёбра: мои люди становились её людьми, реестры сливались.

В самолёте, где-то над тёмным морем, она вдруг отложила телефон с фотографиями и повернулась ко мне. Лицо у неё было спокойное и собранное, отпускное золото в ауре стояло ровно, и сквозь него шла одна тонкая, твёрдая, вертикальная линия — решимость.

— Ген. Один вопрос, и я закрою тему навсегда. Можешь не отвечать по существу, просто скажи, как есть. То, что было в Маниле, — это закончилось или продолжается?

Я посмотрел на неё. Врать в лоб не хотелось до тошноты, правда целиком не влезала ни в один самолёт.

— Продолжается, — сказал я. — Закончится в ближайшие дни. И когда закончится — я тебе расскажу. Не всё, Лер. Но главное расскажу.

Она кивнула медленно, взвешивая каждое слово из моих трёх предложений на своих переговорных весах.

— «Расскажу» принято и запротоколировано. — Она снова взяла телефон, потом добавила, не глядя: — Я ведь не из любопытства, Ген. Мне просто надо знать, из какого материала у нас фундамент. Я один дом уже строила на песке, больше не хочу.

Ответить на это было нечем, и я сделал единственное честное, что мог: взял её руку и держал до самой посадки.

* * *

Вилла встретила нас за полночь тёплой темнотой и стрекотом цикад. На столе ждала записка Розы: «Добро пожаловать домой! Манго дозрели, я положила в холодильник». Герман Аркадьевич спал и по случаю нашего возвращения не проснулся — аристократ.

Лера уснула, едва коснувшись подушки. А я вышел на террасу — уже по сложившемуся ритуалу этой поездки — и достал телефон.

Ночь пахла садом и морем, и после трёх перелётов за два дня терраса ощущалась причалом: качка кончилась, можно вставать на якорь. Я сел в своё плетёное кресло — оно уже стало моим, у кресел это быстро, — и минуту просто сидел, оттягивая главную проверку, как оттягивают вскрытие конверта с результатами анализов.

Статусы от людей Багио приходили весь день, каждые шесть часов, как заказано: «в работе», «курс зафиксирован», «первая часть отправлена», «вторая часть отправлена». Я открыл банковское приложение с ленцой, не ожидая ничего: по всем расчётам, банковская цепочка должна была жевать эти транши ещё сутки.

На экране висело push-уведомление.

Зачисление. Первая часть — ровно та, которую я утром посчитал на бохольской дороге между холмами и долгопятами, — стояла на счёте, целая, до копейки. Ниже, во входящих банка, лежало письмо о втором платеже: «в обработке, ожидаемое зачисление — 48 часов».

Я сидел в темноте и улыбался, как дурак. Цикады пилили, море внизу перебирало камни, в холодильнике дозревали манго, и где-то под террасой ворочался во сне Герман Аркадьевич. Первая гиря с весов сошла. Оставались вторая и третья, и ещё сорок восемь часов чужой честности, на которую я поставил всё, — но сегодня, этой конкретной ночью, счёт был в мою пользу.

Я убрал телефон, спустился по лестнице к пляжу и постоял у воды. Ночное море дышало ровно, вдалеке мигал бакен, под ногами фосфорно вспыхивала и гасла кромка прибоя. Хотелось разбудить Леру и сказать ей… что? Что первая часть суммы, о которой она не знает, пришла из города, о котором она не спрашивает, по сделке, про которую я расскажу «не всё, но главное»? Я усмехнулся в темноте. Праздновать в одиночку было нечестно, праздновать вслух — рано. Я выбрал компромисс: набрал полную грудь морского воздуха и выдохнул за нас двоих.

— Работаем, мистер Багио, — сказал я проливу.

Пролив не ответил. Он вообще был не из разговорчивых, этот пролив, и, пожалуй, именно за это я его и полюбил.