Глава 6

Последние дни на острове прошли так, как и положено последним дням хорошего отпуска, — с ускорением. Время, которое в первую половину текло мёдом, под конец перешло на лёгкую рысь, и мы оба делали вид, что не замечаем.

Второй транш от людей Багио лёг на счёт через двое суток после первого, буднично, между купанием и обедом. Статусы продолжали приходить каждые шесть часов, сухие и пунктуальные, как железнодорожное расписание. Оставался третий, самый крупный, со сроком «после выходных», и я запретил себе пересчитывать его в ангары до фактического зачисления.

Жили мы в них правильно, то есть без подвигов: море с утра, гамак после обеда, рынок через день, где Мален уже откладывала для Леры лучших креветок без напоминания. Гена-таксист во мне окончательно разучился смотреть на часы, Макс-миллиардер — проверять почту чаще двух раз в день, и оба сходились в том, что таким составом мы живём впервые.

А остров тем временем прощался.

Роза в предпоследний вечер накрыла нам ужин сама, без заказа: лечон-кавали с хрустящей коркой, супчик синиганг, от кислоты которого распрямлялась спина, гора риса и манго в трёх видах. За ужином она сидела с нами — в первый раз за всю поездку позволила себе, — расспрашивала про Москву и снег и качала головой на наши ответы, как над рассказами о жизни на Марсе. Под конец вынесла банку с тёмным соусом, закрученную по-хозяйски, с бумажкой под крышкой.

— Мой соус, для рыбы и для мяса. Рецепт бабушкин, я не говорю его никому. — Она вложила банку Лере в руки и накрыла сверху своими тёмными сухими ладонями. — А вам скажу: там каламанси, чеснок и терпение. Приедете домой, откроете — вспомните нас.

Лера обняла её и подозрительно долго не отпускала, а когда отпустила, глаза у обеих были на мокром месте. Я вручил конверт «для внука на учёбу» — единственная формула чаевых, которую Роза соглашалась рассматривать, — и получил в ответ обещание молиться за нас обоих её святому Николасу, который, по её словам, отвечал за путешественников и упрямых мужчин.

* * *

В последнюю ночь мы пошли купаться в темноте — Лера вычитала про светящийся планктон, и ей нужно было проверить лично.

Море лежало чёрное и тёплое, как остывающая ванна. Мы зашли по пояс, и при первом же гребке вода вокруг руки вспыхнула — россыпью холодных голубых искр, будто кто-то плеснул в море жидких звёзд. Лера ахнула и повела ладонью по воде: за ладонью потянулся светящийся шлейф, живой, мерцающий, холодный на вид и гаснущий за секунды.

— Ген… Это же… Как это работает⁈

— Микроорганизмы. Свечение — защитная реакция на движение.

— Не смей. — Она плеснула в мою сторону пригоршней голубых искр. — Отставить микроорганизмы. Это волшебство, имей уважение.

Мы плавали в этом волшебстве полчаса. Каждое движение оставляло за собой след из света: Лера крутилась, ныряла, чертила руками дуги и светилась вся — в прямом смысле теперь тоже. А над нами работало небо: Млечный Путь лежал через весь купол, звёзды отражались в чёрной воде между вспышками планктона, и на несколько минут граница между верхом и низом отменилась вовсе. Мы висели в темноте среди огней, снизу голубых, сверху белых, и молчали, потому что для такого у людей пока не придумано слов, а те, что придуманы, только мешают.

На берегу, заворачиваясь в полотенце, Лера сказала тихо:

— Спасибо тебе за этот отпуск. Я таких не… — Она запнулась и начала заново: — У меня таких не было. Вообще никогда. Теперь есть.

— У меня тоже, — сказал я, и это была правда наивысшей пробы.

Утром нас провожали всем составом: Роза с внуком, Джун-Джун на своём поющем микроавтобусе, соседский пёс без имени, но с амбициями — и Герман Аркадьевич, который вышел к воротам и проорал вслед что-то напутственное. Лера сфотографировала его на прощание и объявила, что заведёт ему отдельный альбом. Чемодан на обратном пути весил на девять кило больше — соус, магниты и подарки (в том числе и бабушке), — и в аэропорту мы доплатили за перевес легко, почти весело: расстроить нас в то утро было нечем.

Дальше всё поехало в обратном порядке, как плёнка назад: турбовинтовой трудяга, Манила с её серым бесконечным ковром, стеклянная витринная ночь Дубая, длинный борт домой. Лера отключилась через полчаса после взлёта и проспала на моём плече почти весь маршрут, просыпаясь на еду и снова уходя в сон, а я сидел, слушал двигатели и чувствовал, как с каждым часом внутри щёлкают реле, переключая меня с острова обратно на дом. В Москве нас встретил дождь — мелкий, серый, обложной, честный майский дождь, и Лера, выйдя из терминала, подставила ему лицо.

— Ну здравствуй, — сказала она небу. — Мы привезли тебе соус.

* * *

Вызвать такси оказалось тем еще квестом. Связь вроде бы была и у обоих показывало 3G, но интернета не было от слова совсем. Не растерявшись, я подключился к wi-fi аэропорта, и вызвал такси, указав в комментариях где нас забрать. Через час мы были дома.

Сутки мы отсыпались — глухо, вперемешку, вставая только к холодильнику, в котором не было ничего, кроме соуса Розы и решимости заказать доставку. Организмы сводили часовые балансы. К утру вторника баланс сошёлся: Лера поднялась по будильнику, собранная и деловая, и за завтраком на моих глазах произошло превращение, которое я наблюдал уже не первый раз, но каждый раз смотрел, как смотрят фокус: женщина в сарафановом отпускном режиме за двадцать минут пересобралась в руководителя компании. Костюм, волосы, походка, взгляд — всё встало по местам, и только нос, облупленный филиппинским солнцем, выбивался из образа.

— Не сметь смеяться над носом. — Она допила кофе стоя. — Всё, я в бой. Вечером расскажешь, как тут всё без меня, — она обвела рукой кухню, меня и, судя по жесту, всю мою загадочную жизнь разом.

Дверь закрылась. Дом остался в тишине, и тишина эта была рабочая.

Я сварил второй кофе, сел за стол и открыл банковское приложение — спокойно, без вчерашнего суеверного ритуала. Сегодня был день после «после выходных».

Зачисление стояло в списке операций верхней строкой: третий транш пришёл последним и был самым крупным. Я вывел на экран сумму по всем трём и сверил с расчётной, из моей таблички, до копейки: комиссия три процента, курсовая разница в мою пользу, итог сходился так, как сходятся балансы у очень аккуратных людей.

На этом всё сошлось. Деньги с криптокошелька — все, что я отправил из комнаты над лавкой электротоваров, — лежали на моём счету.

Я откинулся на спинку стула и посидел молча. Салютов внутри не было, была тихая, глубокая удовлетворённость, чуть усталая по краям, какая бывает после длинного трудного ремонта, когда мотор наконец заводится с полоборота и работает ровно. Дошло — сквозь океан, сквозь вторник вместо среды, мимо спортивной сумки с чужим ноутбуком и деловитых людей с оттянутыми поясами рубашек. Мистер Багио оказался человеком слова, и я, подумав, сделал две вещи: перевёл основную массу на вклад, к остальной подушке, отделив стройку ангара отдельным счётом, и записал в телефон контакт «Багио. Манила. Держит слово».

* * *

Дальше пошли звонки, и я выстроил их в очередь по старшинству тревог.

Ройтман снял трубку после первого гудка и голосом дал понять, что отпуск клиента он лично пережил тяжелее клиента.

— Геннадий! Загорели? Отлично, к делу. Докладываю по вашему хозяйству. Первое: у известной вам дамы всё ровно, на решительные шаги она не пошла и, по моей оценке, уже не пойдёт — характер не тот. Зато подано заявление о расторжении брака, официально, через суд. Процесс запущен, раздел будет громкий, тридцать пять процентов «Драйв-Сервиса» стоят своих нервов. Наш друг депутат в связи с этим занят собственным пожаром, и ему, смею думать, сейчас не до вас.

— Это хорошие новости, Герман Аркадьевич.

— Это отличные новости, просто я умею подавать их сдержанно. Второе: по вашей… по знакомой вашей знакомой — тихо, там все ровно. Третье: бумаги по жестянщикам прошли, налоговая вопросов не имеет. Кстати, я делами такими в последние лет двадцать и не занимаюсь, но в силу наших взаимоотношений… в общем, там все хорошо. И четвёртое, внеплановое: ваш механик звонил мне дважды, оба раза по делу и коротко. Берегите его, Геннадий, таких мало.

Толян на фоне привычного лязга был бодр до звона:

— Шеф! Долетел? Ну слава богу. Докладываю: косметику заканчиваем, в первом боксе осталось ворота покрасить да разметку набить. Гриша с Саней вышли в понедельник, уже втащили свой инструмент, стапель приедет в четверг. Мойку запустим на следующей неделе: оборудование смонтировано, Мишка с Димой прошли инструктаж и дерутся за право первой смены. Записи — на неделю вперёд, я уже прикидываю вторую яму под слесарку.

— Толь, ты машина.

— Я механик, — солидно поправил он. — Машина у нас теперь ты: загорел, отдохнул, сейчас начнёшь идеи генерировать.

Он чуть помолчал, а потом все же выпалил:

— И ведомость зарплатную я тебе отправил, — добавил Толян с нажимом. — Ты говорил, что хочешь пересмотреть в правильную сторону.

— Пересмотрю на этой неделе. В правильную, не переживай. Гришу с Саней тоже вставь в файл, посмотрю всех разом.

— О как. Ну, шеф, с возвращением. Чувствуется рука.

Подрядчик по ангару взял трубку на объекте, судя по ветру в микрофоне. Мы прошлись по смете: два места, где меня считали туристом, я вернул к земным ценам, не поднимая голоса, — подрядчик крякнул, посопротивлялся для порядка, сослался на подорожание металла и уступил. Договорились так: договор на неделе, аванс по графику, техника выходит на площадку в ближайшие дни, к осени — коробка под крышей. Я положил трубку и посидел, глядя в окно на мокрый Лерин газон. Ангар, который жил у меня в голове эскизом, обзавёлся деньгами, сметой, подрядчиком и датой. Стройка начиналась.

Система, стало быть, пережила мой отпуск и даже подросла. Оставалось доложить в Дубки, что внук вернулся живой, загорелый, отдохнувший и с гостинцем.

Отдельным пунктом в списке шёл переезд. Я открыл на ноутбуке подборку объявлений — продажа квартир на юге Подмосковья, — осмотрел с десяток вариантов, два отложил в закладки и на этом остановился: решение про Барона, Тамару Ильиничну, Виталика и весь двор, приросший к сердцу, требовало отдельного дня и отдельного мужества. После отпуска я стал в этом вопросе только слабее.

Я уже набирал бабушкин номер, когда телефон дрогнул у меня в руке и засветился входящим.

Романов.

— Дмитрий, добрый день. А я только вчера прилетел, собирался…

— Гена. — Он перебил, и одно это уже было не по его правилам. Голос стоял глухой и осевший, без всегдашней неторопливой основательности. — Ты был прав. Тогда, за чаем. Слово в слово прав.

Я отставил кофе.

— Старый знакомый?

— Он. Позавчера приехал ко мне в офис, сам, без предупреждения. Долго говорили. — Романов помолчал, и в паузе слышалось, как он дышит. — Он хочет войти в мой бизнес. Красиво излагает: оборотные деньги, совместные тендеры, доля, помощь по старой памяти. По старой дружбе, говорит. А я сижу, смотрю на него и понимаю: я ему тридцать лет должен, Гена. Тридцать лет я считаю себя обязанным этому человеку. И отказать не могу, и согласиться… — Он оборвал сам себя. — Я в тупике. Он дал пару дней подумать. У тебя есть время? Не телефонный это разговор.

— Есть. Сегодня и заеду, после обеда буду у тебя.

— Спасибо. — Слышно было, как он выдохнул. — Я дождусь.

* * *

В офис «РомТеха» я вошёл в четвёртом часу. Дмитрий Андреевич встретил меня в приёмной сам, увёл в кабинет, где уже ждали чайник и две чашки, и попросил секретаря ни с кем не соединять. Выглядел он на пять лет старше, чем до моего отпуска. Сапфировая толща его ауры, всегда лежавшая океанской ровной глубиной, ходила теперь мутными слоями, как вода после шторма, и полынь на моём языке стояла уже с порога.

Чай он заваривал молча, по всей своей технологии, и я не торопил: этот ритуал держал его лучше любых успокоительных.

— Расскажи с самого начала, — попросил я, когда чашки были налиты. — Что за история вас связала. Тогда, в девяностых. Мне нужно понимать всё, если хочешь, чтобы я думал вместе с тобой.

Романов кивнул, глядя в чашку.

— Девяносто седьмой год. Мне тридцать восемь, у меня цех на двенадцать человек, делаем фильтры для вентиляции, только-только встали на ноги. И приходят ко мне ребята. Обыкновенные, спортивные, коротко стриженные, вежливые до поры. Крыша, говорят, нужна вашему производству, Дмитрий Андреевич. Времена сами знаете какие. — Он усмехнулся без веселья. — Времена я знал. У меня сосед по промзоне за полгода до того не договорился с такими же — сгорел склад, а потом и сам он уехал куда-то, не попрощавшись. Я платить отказался, раз, другой. Начались звонки. Потом у моего мастера порезали колёса, потом разбили окна в цеху — по нарастающей.

— И ты пошёл в милицию.

— Пошёл. Все говорили: бесполезно, они там куплены. А я пошёл. Принял меня майор — молодой, моложе меня, представительный такой, в кабинете порядок, на столе всё ровно. Выслушал внимательно, заявление принял, сказал: занимаемся, Дмитрий Андреевич, работаем, вы пока без резких движений. — Романов поднял на меня глаза. — Фамилия его была Орлов. Вадим Сергеевич Орлов. Он и позавчера у меня сидел. Тот же человек, Гена. Только теперь он бизнесмен: двенадцать автосервисов и много чего ещё.

Я держал лицо ровно, и стоило мне это немалых денег по внутреннему курсу. Чашка в моей руке не дрогнула, чай не расплескался, вопрос «какой марки был у него кабинетный стол» я тоже не задал, хотя аналитик требовал деталей, всех и сразу. Перед глазами у меня сами собой встали зеркально-стальная аура, вкус морской воды и блокнот в потёртой коже. Человек, чья фамилия стояла первой строкой в моём списке серьёзных угроз, сидел позавчера в этом кабинете и предлагал моему отцу дружбу с приложением на подпись.

— Расскажи подробнее, что за бригада была. Имена, клички — что помнишь.

— Клички… — Романов потёр лоб. — Главного у них звали Кабан. Такой, знаешь, с шеей шире головы, приезжал на девяносто девятой вишнёвой. Он и разговаривал. Остальных не помню, мелькали. Держали они тогда, как позже выяснилось, пол-района: рынок, автостоянки, ларьки, шиномонтажки, а нас, производственников, доили выборочно. Про Кабана потом в газете писали, когда посадили. Тамара, сестра, даже вырезку хранила — она у меня в бумагах, наверное, до сих пор где-то лежит, она всё хранит.

— И что было после заявления? — спросил я ровно.

— Три недели тишины. Я уже думал — всё, зря ходил, надо продавать цех. А потом ребята эти разом исчезли, всей бригадой. Позже узнал: взяли их, посадили. Кого-то, говорили, чуть ли не стреляли при задержании. — Он развёл руками. — Я тогда к Орлову с коньяком пришёл, благодарить. Он коньяк не взял. Сказал так со значением: работа у нас такая, Дмитрий Андреевич. Но вы моё внимание запомните. Может, и я когда-нибудь к вам обращусь по-соседски. — Романов покрутил чашку. — Вот и обратился. Через двадцать девять лет.

— Что конкретно он предложил?

— Оборотный заём на развитие под смешной процент, почти даром, плюс совместное участие в трёх тендерах: у него, говорит, административный ресурс, у меня производство и допуски. И опцион: если сработаемся, он входит в долю, четверть компании, по оценке «дружеской, не рыночной». — Дмитрий перечислял размеренно, по-инженерному, и только пальцы на чашке выдавали, что каждое слово он с позавчера обкатал в голове раз по сто. — По отдельности всё звучит разумно, Гена. Вместе — это поводок. Я это вижу. Но я ему обязан, понимаешь? И обязан не деньгами, деньги я бы вернул. Судьбой обязан. Если бы не он тогда, не было бы «РомТеха», да и меня самого, пожалуй, не было бы. Как отказать человеку, который тебя по-сути спас, — и не стать при этом свиньёй?

Он посмотрел на меня через стол, немолодой человек с моей горбинкой на носу, и в глазах у него стоял вопрос, с которым не ходят к юристам.

— Дай мне сутки, — сказал я. — Пока просто тяни время: ответов не давай, бумаг не подписывай, первым не звони и встреч не назначай. Если позвонит сам — ты думаешь, советуешься с юристом, у тебя тендер горит, любой предлог. Сутки, Дмитрий. Завтра к вечеру я приеду со своими соображениями.

— Соображения — это хорошо. — Он попытался улыбнуться. — А думать-то ты о чём будешь? Тут думай не думай, расклад простой: или должник, или свинья.

— Вот об этом и буду, — сказал я. — О раскладе. Мне он простым не кажется.

— И вот ещё что, — добавил он уже у двери, придержав меня за локоть. — Тамара приезжает в субботу. Я ей про эту историю ни слова, сам понимаешь, незачем ей переживать лишнее. А вот познакомиться бы вам — было бы здорово.

— Хорошо, Дмитрий я очень постараюсь в выходные заскочить к вам.

На этом и распрощались.

До машины я дошёл быстрым шагом, сел, но мотор заводить не стал. Посидел, глядя на вечернюю Профсоюзную. Аналитик внутри работал на полных оборотах и упирался в ту же стену, что до отпуска: в девяносто седьмом Орлову неоткуда было геройствовать бескорыстно, а районные банды не исчезают всей толпой от одного заявления районному майору. В этой истории был шов, я чувствовал его пальцами, как чувствуешь шпаклёвку под свежей краской на битой машине. Но чтобы найти шов, нужен был кто-то, кто помнит те годы не по газетам: по именам, по дворам, по кличкам, по слухам, которые тогда ходили между людьми.

Лере я позвонил с парковки.

— Лер, сегодня меня не жди. Поеду к бабушке в Дубки, заночую там, вернусь завтра.

— К бабушке — это святое. — На фоне у неё шуршали бумаги и чьи-то голоса: совещание досиживало последние минуты. — Гостинцы возьми, там в шкафу скатерть из ткани т’налак, пакет с манго и печенье это кокосовое. И магнит! Магнит с долгопятом — бабушке, я его для неё везла.

— А говорила — себе.

— Я говорила «посмотрим». Всё, целую, у меня тут поставщики недоплаканные. Бабушке привет, Алисе — поклон.

Она отключилась раньше, чем я успел удивиться тому, как естественно в её картине мира Алиса встала в один ряд с живыми членами семьи. Впрочем, в бабушкиной картине мира Алиса стояла там уже давно.

Я завёл мотор и вырулил на трассу. Дома у Леры я забрал гостинцы и поехал на юг.

Симферопольское шоссе к вечеру подсохло после дневного дождя, и машин было немного. Я ехал на сквозь длинные майские сумерки, мимо полей, где уже вовсю зеленело, и раскладывал по полкам день, который начинался с мангового острова в банковском приложении, а заканчивался фамилией Орлов в отцовском кабинете. Жизнь моя умела менять жанры без антракта, к этому я успел притерпеться. Новым было другое: теперь в этих жанрах играли люди, за которых я отвечал.