Глава 8

Телефон дозванивал третий гудок, когда Романов поднёс трубку к уху.

— Слушаю, Вадим Сергеевич.

Голос вышел почти ровный. Выше обычного на четверть тона, и эту четверть услышал бы либо родной человек, либо тот, кто видит собеседника целиком. Я подходил по обеим статьям сразу.

Орлова слышно не было. Трубку отец прижимал плотно, по-стариковски, и до меня долетал только глухой рокот, похожий на работу дизеля за стеной. Зато самого Романова я видел без помех. Сапфировая толща, которая за наш разговор успела улечься, снова пошла мутными слоями. По верхнему краю тянулась тонкая серая нитка, и Интерфейс подвесил над ней тег, не дожидаясь запроса: «СТРАХ ОШИБИТЬСЯ».

Я придвинул к себе его рабочий блокнот, выдернул из стакана карандаш и написал крупно, печатными буквами: «ДЫШИ. ТЫ ЗАНЯТ. ОН ПОДОЖДЁТ».

Романов скосил глаза на лист и медленно выдохнул.

— Да, Вадим Сергеевич, обдумываю. Вопрос серьёзный, наскоком такие не решаются… Интерес есть, как не быть. Просто у меня тендер горит, комиссия на носу, сижу в бумагах по самые уши.

Пауза. Дизель за стеной зарокотал с вопросительной интонацией.

«ЮРИСТЫ», — дописал я ниже.

— Ну и с юристами советуюсь, само собой. В моём возрасте без юриста можно только чай заваривать, и то не всякий.

Он усмехнулся в трубку, и усмешка получилась почти живая. Дальше отец слушал. Слушал долго, кивая пустой комнате, и по сапфиру поплыла свежая муть. Я понял без слов: Орлов предлагал встретиться. Скоро. Судя по темпу рокота — завтра.

«ВТОРНИК. РАНЬШЕ НИКАК», — карандаш скрипнул, я чуть не поставил восклицательный знак и стёр его в зародыше. Восклицательные знаки в переговорах выдают слабую позицию.

— Давайте так, Вадим Сергеевич. Вторник. Ко вторнику я и бумаги разгребу, и юристов дослушаю. Разговор-то у нас намечается не на пять минут, верно?.. Вот. А в понедельник я вам наберу, сверим место и время.

Рокот в трубке потеплел. Даже сквозь корпус телефона я почти различал интонацию радушного капкана.

— И вам всего доброго. Спасибо, что позвонили.

Романов положил телефон на стол экраном вниз и отодвинул от себя на полметра, как отодвигают тарелку с несвежим салатом. Потом провёл ладонью по лбу. Ладонь заблестела.

— Всё. — Он посмотрел на меня снизу вверх и в этом взгляде читался школьник у доски. — Гена, я на защите диплома так не потел. А там комиссия была семь человек, и все злые.

— Ты отработал хорошо. — Я забрал блокнот и вырвал исписанный лист. — Слушал, обещал подумать, ничего не решил. По учебнику.

— Я под конец чуть не ляпнул «спасибо за доверие». Рефлекс, понимаешь. Тридцать лет рефлексу.

— Заметил. У тебя на прощании голос дрогнул. — Я мелко порвал лист и выбросил его в урну. Бумажки с моим почерком в чужих кабинетах оставаться не должны. Даже в отцовских, потому что отцовский кабинет через неделю может оказаться проходным двором. — Ничего страшного. Рефлексы переучиваются. У меня один механик раньше на любой спор тянулся к монтировке, теперь тянется к калькулятору. Прогресс на лицо.

Шутка была средняя, но Романов хмыкнул, и муть в сапфире пошла на убыль. Полынь у меня на языке ослабла до дальнего послевкусия.

— Объясни мне одну вещь. — Он поднялся, прошёл к окну, отдёрнул жалюзи. Внизу по Профсоюзной тянулась вечерняя пробка. — Он ведь сам сказал: пара дней. Сам! И звонит через день. Это что, склероз у полковника?

— Это приём. Старый, простой и рабочий. Даёшь человеку срок, а потом приходишь раньше. Человек не готов, план у него сбит, домашние заготовки не дописаны. И он начинает торопиться. А торопливый собеседник соглашается на то, на что спокойный никогда бы не подписался. — Я пожал плечами. — Я видел, как этим приёмом ломают контракты на десятки миллионов. Дешёвый фокус, между прочим. Работает только на тех, кто играет один. — Сказал и осекся, но, похоже, Дмитрий не придал этому тонкому моменту особого внимания.

— А я не один. — Романов произнёс это ровно, без вопроса, и у самого дна сапфира шевельнулось тёплое, янтарное. Он помолчал и добавил другим тоном, уже деловым: — Ладно, стратег. Рассказывай, как мы этот вторник строим.

* * *

Строили мы его минут сорок.

Сначала рамка. Представление простое: Геннадий — давний знакомый, помогает по развитию, дела ведём не первый год. Слово «консультант» допустимо, слово «помощник» лучше: оно скучнее звучит и меньше весит. На вопрос, откуда я взялся, ответ один, короткий: давно дружим, я ему доверяю. Чем короче ответ, тем меньше в нём зацепок.

— А если он копнёт? — Романов записывал в блокнот своим инженерным почерком, ровным, как чертёжный шрифт. — Где познакомились, когда, при каких обстоятельствах. Он же дотошный.

— Копнёт обязательно. Уже копает, я думаю, прямо сейчас. Поэтому запомни главное правило вторника: ты никому ничего не объясняешь. Ты сообщаешь. Объяснения — жанр подчинённых, а ты владелец. Владелец говорит «так сложилось» и предлагает чаю.

— «Так сложилось». — Он попробовал фразу на изгиб, как пробуют проволоку. — Слушай, это же почти хамство.

— Это дистанция. Вежливая, без единого грубого слова. Люди его профессии такой язык понимают лучше русского.

Мы прогнали сцену дважды. На первом прогоне Романов завёл старую песню: «Понимаете, Вадим Сергеевич, я уже не в том возрасте, чтобы всё успевать, вот и приходится…» Я поднял руку.

— Стоп. Услышь себя. Ты сейчас извинялся за собственную фирму.

— Разве?

— «Приходится» — слово-извинение. Убираем. Скажи то же самое как факт: «Я разделил обязанности. Развитием этого направления сейчас занимается Геннадий». И пауза. Пауза — твой лучший юрист: работает бесплатно и никогда не проговаривается.

Второй прогон вышел лучше. Фразу про разделение обязанностей отец произнёс так, будто зачитывал параметры станка, и я мысленно поставил ему четвёрку. До пятёрки не хватало равнодушия в глазах, но равнодушие за один вечер не ставится, его годами наживают.

Пока он записывал, я разглядывал собственные заметки на полях памяти. Аналитик внутри уже завёл на Орлова полноценное досье и теперь листал его туда-сюда. Дано: бывший полковник, который тридцать лет живёт на проценты с чужой заслуги. Вывод первый: человек терпеливый, умеет ждать десятилетиями, значит, торопить его бессмысленно и опасно. Вывод второй: человек тщеславный, иначе не стал бы записывать в должники инженера с двенадцатью работягами, когда вокруг ходили добычи пожирнее. Тщеславие — это рычаг. Вывод третий, главный: он ни разу не соврал напрямую. «Работа у нас такая» — формально чистая фраза. Люди, которые так строят ложь, дорожат формальной чистотой больше, чем сутью, и ломаются ровно в тот момент, когда формальную чистоту у них отнимают. Папка с архивами девяносто седьмого года ударит именно туда.

— О чём задумался? — Романов оторвался от блокнота.

— О том, что твой Вадим Сергеевич за всю историю с Кабаном не произнёс ни одного лживого слова. Виртуоз. Врать без вранья — это, знаешь, отдельная квалификация.

— Утешил, спасибо. — Он покачал головой. — И вот с этим виртуозом ты собираешься за столом сидеть.

— Собираюсь. У виртуозов есть слабое место: они уверены, что в зале нет музыкантов. И последнее. — Я поднялся. — Во вторник заеду за тобой к десяти. До того — Орлову ни звонка, даже вежливого. Инициатива теперь наша, пусть полежит у нас. Трогать её не надо.

— А если он опять позвонит сам? Раньше вторника?

— Тогда ты знаешь, что делать. Улыбайся голосом. У тебя уже прилично выходит.

Уже в дверях я вспомнил про пакет, который возил с собой от самых Дубков. Пришлось вернуться к столу.

— Держи. Тебе передача.

Романов заглянул внутрь и вытащил трёхлитровую банку. Молоко за дорогу отстоялось, сверху лежал желтоватый палец сливок.

— Это что?

— Молоко. Настоящее, утреннее, из-под коровы по имени Зорька. От очень хорошей женщины. Она считает, что магазинное молоко — крашеная вода, а мужику в возрасте нужен кальций.

Он рассмеялся — первый раз за вечер по-настоящему — и проводил меня до лифта. Прощальное рукопожатие отдало на языке мёдом с горчинкой. Вкус человека, который боится и всё равно идёт.

* * *

На Профсоюзной вечерело. Я вырулил со двора «РомТеха», глянул на часы — начало седьмого — и по старой обязанности включил агрегатор. До Лериного посёлка час дороги, и ехать его пустым было бы расточительством сразу по двум статьям: по деньгам и по должностной инструкции, которую мне выкатила собственная голова. Способность требовала пассажиров, как двигатель требует масла. Проверять, что будет на сухом картере, я не собирался.

Заказ прилетел через минуту и лёг по маршруту почти идеально: от метро до Южного Бутова. У бордюра переминался парень лет девятнадцати с гитарным чехлом за спиной. Чехол был старый, с латкой на боку, зато ремень новенький, широкий.

Он сел, пристроил гитару между колен, буркнул «здрасте» и уставился в окно. Интерфейс развернул картинку сам: золотые искры азарта плясали поверх зеленоватой каши, и каша эта побулькивала. Вкус на языке стоял двойной — шампанское пополам с металлом. Тег висел честный: «ПАНИКА. ПРЕДСТАРТОВАЯ».

Половину Профсоюзной парень молчал и дёргал собачку молнии на чехле. Туда-сюда, туда-сюда. На третьем километре я не выдержал.

— На концерт?

— Заметно, да? — Он покосился на меня в зеркало.

— Гитара выдаёт. Играешь или слушать едешь?

— Играю. — Собачка молнии замерла. — Первый раз за деньги. Ну, как за деньги… бар платит, если люди досидят до конца. Такая у них система мотивации.

— Жёстко. А люди — свои придут или чужие?

— В том и беда, что чужие. Своим я уже сто раз играл, свои хлопают из вежливости. А тут сидят незнакомые, пиво пьют, им вообще на меня… — Он оборвал сам себя и опять взялся за молнию.

Я вспомнил зал «Ленкома», семьсот эмоциональных фонов и себя, выжатого досуха. Потом вспомнил другое: как эти семьсот фонов полыхнули единым золотом на «Я тебя никогда не забуду». Толпа умеет давить. Она же умеет нести.

— Открою тебе штуку, которую понял на своей шкуре. — Я перестроился в правый ряд, чтобы не отвлекаться. — Зал хочет, чтобы у тебя получилось. Всегда. Люди пришли радоваться, у них вечер пятницы, пиво и надежда на хорошую музыку. Они болеют за тебя по умолчанию, понимаешь? Провалы им неинтересны, провал портит всем вечер. Так что там, в баре, сидит не комиссия. Там сидят твои болельщики, которые об этом пока не знают.

Парень думал. Зелёная каша булькала медленнее.

— А если рук не будет? Ну, тряска эта. У меня на прогонах пальцы дубеют.

— Первой ставь песню, которую можешь сыграть со сна, в темноте и в варежках. Не самую эффектную. Самую вбитую в пальцы. Руки согреются на знакомом, а голова тем временем поймёт, что никто не умер, и отпустит.

— Со сна и в варежках… — Он хмыкнул. — Есть такая. Я её года три играю, уже видеть не могу.

— Вот она и откроет. Заодно проверишь: если зал живой на заезженной вещи, значит, дальше можно всё.

Остаток дороги он расспрашивал, где я играю сам. Пришлось честно ответить, что пою в бане, аккомпанирует пар. У подъезда бара — вывеска мигала через букву — парень расплатился, вылез, потом наклонился к окну.

— А вы точно таксист?

— Я диагност, — сказал я. — Иди. Болельщики ждут.

Золото в его ауре к этому моменту стояло ровно, зелень ушла на дно. Заказ получился из лёгких, из тех, что по руке: способность взяла своё и даже не выставила счёта. Голова осталась ясная. Я развернулся на Бутовской развязке и поехал к Лере.

Дорога за город дала полчаса тишины, и тишину эту я потратил на инвентаризацию. День выдался двухэтажный. На первом этаже лежало утро с банковским приложением, где сошёлся до копейки филиппинский баланс. На втором — отцовский кабинет и фамилия Орлов, произнесённая вслух. Между этажами болталась моя собственная лестница: обещание, данное Лере над чёрной водой. Манильская история закончилась, отговорки кончились вместе с ней. Я поймал себя на том, что репетирую первую фразу, как парень с гитарой репетировал свою заезженную песню. Со сна, в темноте и в варежках. Смешно: переговоры с полковниками я был готов провести без подготовки, а разговор с женщиной, которая варит мне суп, требовал прогона.

* * *

Ворота посёлка узнали машину раньше охранника: створка поползла, когда я ещё тянулся к кнопке. У дома горело окно кухни, и за стеклом двигался силуэт с половником. Половник меня насторожил.

— Только не пугайся, — сказала Лера вместо приветствия, — я решила повторить том-ям. По памяти. У Розы он получался рыжий, а у меня почему-то бордовый. Думаю, это от характера повара зависит.

— Съедобный?

— Смотря что ты называешь съедобным. Острый он… как бы тебе объяснить. Помнишь силинг-лабуйо?

— Помню. Ты тогда полчаса разговаривал шёпотом.

— Ну вот примерно та же школа. — Она сняла кастрюлю с огня и посмотрела на меня внимательнее. Взгляд у неё переключился, как объектив: с бытового на рабочий. — Так. У тебя лицо человека с новостями. Хорошими или как обычно?

Аура у неё стояла тёплым янтарём, по краю бежала любопытная золотая рябь. Я вдохнул поглубже. Репетиций у меня не было, зато была ясность: тянуть больше некуда.

— Лер. Помнишь, на море я обещал: расскажу главное, когда манильская история закончится. Она закончилась. Во вторник, третьим переводом. Так что наливай свой бордовый суп, только обязательно лайм возьми — он остроту погасит и садись. Рассказывать буду.

Она выключила плиту. Разлила суп по тарелкам, достала вино и всё это молча, без единого вопроса. Умение не торопить собеседника я ценил в ней отдельно: в переговорных этим умением владеет один из двадцати.

— В девятом году, — начал я, — один гаражный умник рассказал мне про смешные интернет-деньги. Биткоин называются. Мужики ржали, крутили пальцем у виска. А я купил. На пять тысяч рублей, из чистого упрямства: бесит, когда ржут хором. Купил и забыл. — Вот тут я даже на секундочку не врал — их действительно купил, вот только Макс. — Ключи от кошелька убрал в надёжное место, и лежали они там больше десяти лет.

— Сколько? — тихо спросила Лера.

— Лежали — получается, что шестнадцать лет. Куплено было около пяти десятков монет, по цене они тогда шли дешевле чашки кофе.

Она отставила бокал. Я почти слышал, как у неё в голове щёлкает калькулятор, и калькулятор этот был быстрее моего.

— Гена. Пятьдесят биткоинов — это же…

— Это ангар, Лер. Плюс подушка на пару следующих лет. Я вывел только часть, нужно было схему прощупать. Вспомнил я про них год назад, а обналичил только сейчас, на Филиппинах. Потому и Манила. Потому и «скучные дела», с которых я возвращался серый.

— Так. — Она подняла ладонь. — Стоп. Дай я задам вопросы по порядку, иначе лопну. Почему нельзя было продать здесь? Есть же биржи, обменники, что там ещё у вас, гаражных инвесторов.

— Здесь у меня ИП и расчётный счёт в российском банке. Любое поступление с пометкой «крипта» — и привет, сто пятнадцатый федеральный закон. Счёт замораживают, начинаются письма счастья: подтвердите происхождение, обоснуйте экономический смысл. Полгода объяснительных без гарантии результата. Банку проще похоронить клиента, чем разбираться.

— Допустим. Биржа с верификацией?

— Паспорт у меня один, и светить его я не хочу. Есть люди, которым очень интересно, чем живёт таксист Петров. Появись в их поле зрения таксист Петров с десятью биткоинами — интерес вырос бы до нездорового. Мне лишнее внимание вредно, пойми правильно.

— Понимаю. — Она сказала это без улыбки. — Дальше. Налоги.

— Ройтман уже считает. Задекларирую как доход, заплачу и буду спать спокойно. Бумажный след я себе оставил: история покупки, выписки, договор, пусть и электронный. Если кто-то когда-то спросит, откуда деньги на ангар, у меня будет папка, а в папке порядок.

— Значит, схема серая, но с белой подкладкой. — Лера покрутила бокал за ножку. — А в Маниле? Только честно. Ты вернулся оттуда с таким лицом, что я несколько дней думала про худшее.

— В Маниле был обменщик, у обменщика были долги, а у долгов были коллекторы с местным колоритом. Один день вышел нервный. Подробности расскажу, когда сам перестану вздрагивать, ладно? Скажу главное: все обязательства передо мной исполнили до копейки. Там, знаешь ли, есть одна местная вещь — слово. И они им очень дорожат.

Она молчала долго, секунд двадцать. Янтарь ходил волнами, поверх него проступала прохладная лазурь, и на языке у меня стояла чистая вода пополам с мёдом. Интерфейс считал с нее явное облегчение.

— Значит, ангар — это биткоины, — подытожила она наконец. — А я всё гадала: почка или душа.

— Душа дороже. Её я приберёг.

— Смешно ему. — Лера отпила вина. — Так, слушай моё частное определение. Первое: спасибо, что сам. Ты не представляешь, насколько это меняет дело. Второе: больше никаких обменников в подворотнях, даже манильских, даже с людьми слова. В следующий раз — юристы, эскроу-счёт и я. У меня в банке целый отдел по внешнеэкономическим операциям, они скучные, занудные, и ровно за это им платят. Третье… — она прищурилась, — больше десяти лет держать такие деньги в носке и молчать. Ты чудовищно терпеливый человек, Петров. Это комплимент и жалоба одновременно.

— Принимаю в обеих формулировках.

Суп, кстати, оказался съедобным и даже лучше: бордовый цвет ему шёл. Мы доели, перебрались в гостиную, и Лера ещё дважды возвращалась к теме — уже без допроса, с чистым любопытством: как устроен кошелёк, что такое сид-фраза, почему потерянные монеты пропадают навсегда. Отвечал я осторожно, по учебнику для чайников. Знания таксиста Петрова имели право быть глубокими ровно на одну прочитанную книжку.

Потом настала её очередь отчитываться, и я узнал новости с Полянки. очередная партия шла по графику, склад в Чехове переставал вмещать ткань, и Лера прикидывала второй. Про Ингу она сказала два предложения, оба ровным голосом: доступы урезаны до витрины, ведёт себя образцово. Ровный голос меня и насторожил.

— Образцово — это как?

— Это подозрительно, Ген. Раньше она в любую щель влезала с инициативой, а теперь сидит тихо и улыбается. Люди так себя ведут, когда уже нашли выход и досиживают до удобной даты. Володя присматривает, я жду. — Лера пожала плечами, и по янтарю прошла короткая стальная нитка. — Знаешь, чему меня научила эта история? Внезапной ревизии. Я теперь на всех смотрю и спрашиваю себя: а что я об этом человеке знаю сама, своими глазами, без чужих слов. Отрезвляющее упражнение, рекомендую.

— Упражнение хорошее, — согласился я и постарался, чтобы голос остался небрежным.

Про то, каким результатом закончится такая ревизия на мне, думать не хотелось. Я честно отложил эту мысль в ящик с надписью «позже» и придавил сверху чайником.

Внутри тем временем работали весы. Одним враньём стало меньше, и дышать сделалось ощутимо легче. Осталось главное враньё, несущая стена всей конструкции. Её так, за супом, не разберёшь: потянешь кирпич — сложится весь дом. Я смотрел, как Лера держит бокал, и думал, что когда-нибудь всё-таки потяну. Позже. Когда пойму, с какой стороны у этой стены дверь.

Телефон завибрировал в кармане ближе к одиннадцати. Ройтман писал в своём фирменном телеграфном стиле:

«Геннадий, среду отменяю, у меня внеплановый процесс, не спрашивайте. Четверг, 11:00, Тверская. По вашему семейному делу появились мысли, готовьте сорок минут и всю правду. И новость по Елене Д.: суд назначен, предварительное — двадцать девятого. Подробности лично. Г. А. Р.»

Я перечитал сообщение дважды и убрал телефон. Лера, не оборачиваясь, спросила от окна:

— Судя по лицу, завтра у тебя опять интересный день?

— Четверг. Четверг обещает быть интереснее.

Как выяснилось позже, я угадал ровно наполовину. Интересного в четверге оказалось столько, что часть его я провёл в подвешенном состоянии. В прямом смысле слова.