Глава 9

Дорогу до Москвы я потратил на подготовку доклада. Излагать Ройтману историю тридцатилетней давности следовало плотно, без лирики: этот человек брал деньги за час и презирал воду в чужой речи так же искренне, как в собственной. Я разложил материал по узлам: девяносто седьмой год и заявление, пролежавшее в столе; сентябрьская операция федералов и газетный след; тридцать лет фальшивого долга, ну и нынешнее предложение Орлова и распределение ролей, при котором врать буду я, а отец останется честным. К Варшавке доклад был готов, отрепетирован и хронометрирован. Старые навыки не ржавеют: совет директоров я когда-то готовил примерно так же, только пробки были другие.

Четверг начался с борьбы за парковку. Тверская в одиннадцать утра свободных мест не держит принципиально, и я, сделав два круга по переулкам, втиснул «Кию» между «Геликом» и мятой «Газелью» с надписью «Доставка счастья». Сочетание показалось мне символичным: вся моя нынешняя жизнь парковалась примерно так же.

В приёмной Ройтмана секретарь кивнула мне как старому знакомому и указал на дверь: ждут.

Герман Аркадьевич встретил меня стоя, с чайником в руке. Ритуал у него был отработан до аптечной точности: два стакана в подстаканниках, лимон нарезан заранее, сахар кусковой, щипцы. Однажды я спросил, почему подстаканники. Он ответил, что стекло дисциплинирует: горячее нельзя хватать второпях, а в его профессии всё горячее нужно брать медленно.

— Итак, Геннадий. — Он разлил чай и сел напротив. Аура цвета индиго лежала вокруг него спокойными концентрическими кругами, как вода вокруг сваи. — Чувствительное семейное дело. Мой любимый жанр после нечувствительных. Рассказывайте с самого начала и, умоляю, без художественной обработки. Художественную обработку я потом сделаю сам.

Я рассказывал сорок минут.

Про инженера Романова с его цехом на двенадцать человек в девяносто седьмом году. Про бригаду Кабана, вишнёвую «девяносто девятую» и заявление, поданное числа двадцатого августа молодому майору с образцовым порядком на столе. Про сентябрь, когда ФСБ и СОБР вынесли всю группировку по федеральному оружейному делу, подготовленному втайне от местной милиции. Про газету «Подмосковные вести» с заголовком про кабанье стадо. Про коньяк, который майор Орлов не взял, и фразу «моё внимание запомните», на которой построил тридцатилетнюю ипотеку чужой благодарности. И про нынешнее предложение: оборотный заём под смешной процент, три совместных тендера, опцион на четверть «РомТеха» по дружеской оценке.

Ройтман не перебил ни разу. Я не знал, что он так умеет: обычно его реплики врезались в чужую речь через каждые два абзаца. Сейчас он сидел неподвижно, полуприкрыв глаза, и только палец постукивал по подстаканнику — беззвучно, по ободку. Индиго вокруг него медленно уплотнялось. К концу рассказа аура напоминала уже воду не вокруг сваи, а вокруг работающей турбины: снаружи гладко, внутри давление.

— Закончили? — спросил он, когда я замолчал.

— Закончил.

— Тогда один вопрос, прежде чем я начну говорить глупости, а вы начнёте их записывать. — Он снял очки и положил их на стол дужками вверх. — Чего вы хотите на выходе? Сформулируйте одним предложением. Без «хотелось бы» и без «посмотрим по ситуации». Одним. Предложением.

Формулировка у меня была готова со вчерашнего вечера, я обкатал её на симферопольской трассе до блеска.

— Хочу, чтобы Орлов вложился, получил на выходе ноль, а его деньги остались работать в «РомТехе». И чтобы юридически он сам был во всём виноват.

Ройтман надел очки обратно. За стёклами появилось выражение, которое я до этого видел у него один раз — когда он слушал запись пьяного Дроздова.

— Вот это, Геннадий, уже техническое задание. С техническим заданием я работать умею. — Он придвинул к себе жёлтый блокнот. — Записывайте и вы. Конструкция будет из трёх этажей, и на каждом этаже вашего Вадима Сергеевича будет ждать отдельный сюрприз. Прелесть в том, что все три этажа он оплатит сам и на каждый поднимется добровольно.

* * *

— Этаж первый: заём. — Ройтман начертил в блокноте прямоугольник и подписал его размашистым «Р». — Берём. Обязательно берём, Геннадий, и не вздумайте отговаривать Дмитрия Андреевича из гордости. Отказ от денег обидит вашего полковника сильнее пощёчины: он решит, что его не считают нужным, и полезет в дверь с ноги. Пусть лучше входит через ту дверь, которую мы ему нарисуем. Значит, берём заём. Под его смешной процент. Но.

Он поднял палец.

— Договор пишем мы. Целиком. Никаких залогов, никаких поручительств, никаких ковенантов — это такие милые пункты, по которым кредитор получает право вмешиваться в управление при «ухудшении показателей». Показатели, Геннадий, ухудшаются всегда, когда это нужно кредитору, уж поверьте старому человеку. Каждое великодушие Вадима Сергеевича фиксируем письменно и нотариально. Щедрость имеет юридическую ценность только в заверенном виде, всё остальное — устный жанр.

— Он согласится на договор без рычагов?

— Согласится, если рычаги ему предложат в другом месте. Смотрите этаж второй. — Рядом с первым прямоугольником появился второй, поменьше, с подписью «ООО». — Тендеры. Ни один из трёх тендеров не должен коснуться «РомТеха» напрямую. Создаём отдельное юридическое лицо. Оператор. Уставный капитал скромный, учредители — да хоть пополам с Орловым, пусть порадуется паритету. Вот туда — его административный ресурс, его связи, его аппетиты. «РомТех» входит в эту красоту субподрядчиком. По рыночным ценам, Геннадий, подчеркните два раза: по рыночным. Производство, допуски, репутация — всё это оператор арендует у Дмитрия Андреевича за нормальные деньги.

Я смотрел на схему, и аналитик внутри меня довольно потирал руки. Рисунок складывался элегантный: труба, по которой орловские деньги перетекают в романовский карман, называясь при этом партнёрством.

— И если тендер проваливается…

— … то проваливается оператор. — Ройтман кивнул с видимым удовольствием. — Пустая скорлупа с уставным капиталом в десять тысяч рублей. «РомТех» при любом раскладе остаётся субподрядчиком, который свою работу выполнил и деньги за неё получил. Маржа осела, риски уплыли. Заказчик недоволен? Претензии к оператору. Штрафные санкции? К оператору. Вадим Сергеевич недоволен? Так он совладелец оператора, пусть предъявляет претензии зеркалу.

— Красиво. Теперь главное, Герман Аркадьевич. Доля. Он ведь всё это затевает ради доли в «РомТехе». Заём и тендеры — упаковка.

— Разумеется, упаковка. И здесь мы подходим к третьему этажу, моему любимому. — Ройтман отложил ручку и сцепил пальцы. — Скажите, Геннадий, как отказать человеку в доле, ни разу не сказав «нет»?

— Согласиться?

— Согласиться! — Он произнёс это с интонацией учителя, у которого двоечник внезапно решил задачу. — Согласиться радостно, письменно и подробно. Опцион на долю мы в договор включим. Крупным шрифтом, никаких мелких сносок, мелкие сноски — для жуликов. Но исполнение опциона привяжем к результату. Формулировка примерно такая: «право приобретения доли возникает после успешной реализации первого совместного проекта». А дальше — определение успешности. И вот тут, Геннадий, начинается поэзия.

Он снова взял ручку и стал перечислять, отбивая каждый пункт по блокноту:

— Соблюдение сроков по графику, закрытие всех актов без замечаний заказчика, отсутствие штрафных санкций, выход на плановую маржинальность, отсутствие судебных претензий третьих лиц в течение шести месяцев после сдачи. Пять критериев. Каждый по отдельности — разумный, рыночный, придраться не к чему. Хоть на юрфаке показывай. А теперь спросите меня, какова вероятность, что государственный тендер в этой стране пройдёт по всем пяти без единого сбоя.

— Полагаю, около нуля.

— Около нуля — это оптимистичная оценка, Геннадий. Я бы сказал: ноль с гарантией. Где-нибудь заказчик задержит согласование, где-нибудь смежник сорвёт поставку, где-нибудь вылезет судебная претензия от обиженного конкурента. Жизнь богаче любых критериев. Опцион не сработает, и виновата будет жизнь. — Ройтман развёл руками с выражением искреннего соболезнования. — А деньги, замечу, уже вложены: заём выдан, оператор профинансирован, адмресурс потрачен. Выхлоп — ноль. Юридически безупречный, нотариально заверенный ноль.

— Он это подпишет? Он же не первый день на свете живёт.

— Подпишет с удовольствием. Вот в чём фокус, Геннадий: каждый пункт выглядит его победой. Опцион в договоре есть? Есть, он его выбил. Критерии успешности? Так это защита его же денег: он входит в долю только в работающий, доказавший себя бизнес. Он прочтёт договор и увидит там собственную осторожность, собственную хватку и триумф. Люди не глядя подписывают зеркало, если оно им льстит.

Я записал последнюю фразу дословно. Такие вещи Ройтман выдавал бесплатно, а стоили они дороже гонорара.

— Проверим схему на прочность. — Аналитику внутри меня хотелось постучать по конструкции со всех сторон, как стучат по кузову перед покупкой. — Вариант первый: Орлов настаивает, чтобы договор писали его юристы.

— Пусть пишут. — Ройтман даже обрадовался. — Мы возьмём их проект за основу и внесём правки. Штук шестьдесят. Мелких, вежливых, со ссылками на практику. К двадцатой правке его юрист устанет, к сороковой начнёт соглашаться пакетами, лишь бы закончить. Финальную версию всё равно соберу я, просто на титульном листе будет стоять их логотип. Авторское тщеславие — расходный материал, Геннадий, я им не дорожу с девяносто девятого года.

— Вариант второй: он потребует долю не в операторе, а сразу в «РомТехе», до всяких тендеров. Стукнет кулаком.

— А вот здесь понадобитесь вы. — Ройтман наставил на меня дужку очков. — Кулак — это проверка, бьют им по столу, а смотрят на лицо собеседника. Ответ должен быть спокойный и обидно рациональный: «Вадим Сергеевич, вы же не покупаете машину, не заглянув под капот. Дайте проекту показать себя, потом и цена входа будет честной». Переведите его кулак в его же осторожность. Судя по вашему рассказу, осторожность у него гипертрофированная: люди, присвоившие чужую заслугу, панически боятся переплатить.

— И вариант третий, Герман Аркадьевич. Он узнаёт про папку раньше, чем мы её покажем.

Ройтман помолчал. Индиго на секунду встало неподвижно, как останавливается вода перед сливом.

— Тогда партия ускорится, только и всего. Папка — оружие оборонительное, Геннадий, она работает при любом порядке ходов. Хуже другое: если он узнает про папку, значит, у нас в периметре дыра, а дыры я не люблю. Поэтому о её существовании знают трое. Вы, я и Дмитрий Андреевич.

— Одно уточнение, Герман Аркадьевич. То, что мы сейчас нарисовали… как бы это назвать без протокола?

— Без протокола это называется некрасивым русским словом. — Он снял очки и протёр их салфеткой, не торопясь. — А в договоре это будет называться тем же словом по-латыни: опцион с отлагательными условиями. Поэтому это законно. Вся разница между аферой и структурированной сделкой, Геннадий, сводится к качеству перевода.

* * *

— Кстати, оператору понадобится название. — Ройтман сделал пометку на полях. — Рекомендую что-нибудь бодрое и бессмысленное, в духе времени. «ПромРесурс», «ТехАльянс», «ВентИнвест». Названия такого сорта внушают чиновникам доверие, а судьям — зевоту, и оба эффекта нам полезны.

— «ВентИнвест» звучит как простуда.

— Прекрасно. Значит, никто не станет к нему принюхиваться. — Он позволил себе улыбку шириной в четверть губы. — И ещё одно, про Дмитрия Андреевича. Его роль в этой пьесе — самая простая и самая важная: быть собой. Пусть встречает гостя, заваривает чай по своей технологии и рассказывает про фильтры с той страстью, с какой обычно рассказывает. Искренность вашего отца — наш главный актив прикрытия, её невозможно сыграть и, следовательно, невозможно разоблачить. Все острые углы уводите на себя, все скучные подробности — на меня. Разделение труда, Геннадий: честный человек, скучный человек и я.

— А вы у нас в этой троице кто?

— А я юрист. — Ройтман долил себе чаю. — Мне по тарифу положено быть кем скажут.

Чай остыл, он заварил свежий. И пока колдовал над чайником, спросил меня про папку.

— Собираю потихоньку. Архивы газет, судебная хроника девяносто девятого по делу Свиридова, интервью начальника областного управления со словами про режим секретности. Всё из открытых источников.

— Открытые источники — это правильно. Но мало. Я пороюсь еще в правильных архивах. — Он выделил слово «правильных» и вернулся за стол. — Теперь слушайте порядок. Каждый документ будет в двух экземплярах. Опись составим нотариально, оригиналы описи — у меня в сейфе, рядом с известным вам конвертом. Если Вадиму Сергеевичу когда-нибудь придёт в голову, что проблема исчезает вместе с носителем, его будет ждать разочарование: носителей окажется больше, чем он способен унести. Показывать папку — только лично, только без свидетелей. И ни одного слова угрозы, Геннадий, я вас прошу. Ни единого. Положите бумаги, задайте один вопрос и молчите. Люди его профессии достраивают недосказанное быстро и всегда в худшую для себя сторону.

— Вопрос уже готов. «Вадим Сергеевич, а что именно вы сделали в сентябре девяносто седьмого?»

Ройтман попробовал вопрос на вкус, пожевав губами.

— Годится. Сухо, вежливо и, я бы даже сказал, непоправимо. — Он сделал пометку и перевернул страницу блокнота жестом, которым судья закрывает один том дела и открывает следующий. — Теперь ваша вторая тема, раз уж вы сидите. Елена Викторовна.

Я подобрался. Со вчерашнего сообщения эта строчка — «суд назначен» — лежала у меня в голове отдельным грузом.

— Предварительное заседание — двадцать девятого, — начал Ройтман. — Судья опытная, дама без сантиментов, нам это на руку: сантименты — оружие ответчика. Раздел тридцати пяти процентов «Драйв-Сервиса» заявлен, оценщика мы предложили своего. Теперь о неприятном. Наш депутат ищет контакт с супругой. Настойчиво ищет. За прошлую неделю — три захода. Сначала его юристы предложили мировое соглашение на условиях, которые я даже комментировать не стану, там вместо цифр — юмор. Потом он попытался выйти на Елену Викторовну через её сестру. Сестра оказалась женщиной твёрдой, послала. Простите, переадресовала. Третий заход меня заинтересовал профессионально: классная руководительница дочери получила просьбу «передать сообщение от папы». Педагог, к её чести, записку не взяла и сообщила нам.

— Он совсем берега потерял? Через школу ребёнка…

— Он их и не имел, Геннадий, берегов. Просто раньше течение несло его в удобную сторону. — Ройтман открыл ящик стола и достал тонкую папку. — И на десерт. Два звонка на номер Елены, оба после одиннадцати вечера, оба с неизвестного городского номера. Понятное дело, что он не дозвонился, но на автоответчик наговорил много. Голос его, экспертиза не понадобится, я его тембр уже наизусть выучил. Дикция подсказывает, что трезвость в тот вечер проиграла со счётом два ноль. Содержание — от «вернись, всё прощу» до обещаний, которые статья сто девятнадцатая описывает исчерпывающе. Елена Викторовна, умница, записи сразу же мне передала.

— Приобщите?

— Пока положу рядом с делом. Такие записи я называю приданым: лежит себе в сундуке и ждёт подходящего момента. Судья подобные вещи читает внимательнее исковых заявлений, но предъявлять их надо в правильную минуту, когда ответчик как раз закончит рассказывать, какой он примерный семьянин. Драматургия, Геннадий, в моей профессии решает не меньше, чем нормы права.

— А что по его флангам? Семён, Лосев?

— Фланги осыпаются по расписанию. Лосев сидит и сотрудничает, Семён под подпиской и нервничает, финансовую документацию «Драйв-Сервиса» прокуратура изучает третий месяц, и с каждым месяцем вопросы у неё делаются интереснее. Наш депутат сейчас похож на человека, который тушит четыре пожара двумя руками. Развод для него — пятый. — Ройтман побарабанил пальцами по папке. — С известной вам дамой, которая гостит под Тулой, кстати, всё тихо. Пусть тихо и остаётся: её выход на сцену не предусмотрен ни одним актом этой пьесы, я дал слово.

— Как она сама? Елена. Держится?

— Держится лучше, чем я ожидал. — Индиго вокруг Ройтмана потеплело на полтона. — Знаете, что она мне сказала после второго звонка? «Раньше я от его голоса каменела, а теперь слушаю и думаю: надо же, а голос-то обыкновенный». Женщина, которая начала слышать обыкновенность своего страха, уже наполовину свободна. Вторую половину оформим юридически.

* * *

Прощались мы в дверях кабинета, и напутствие Ройтман приберёг на порог — он вообще любил говорить главное, когда собеседник уже взялся за ручку двери.

— Про вторник, Геннадий. Я вам дам один совет, и отнеситесь к нему серьёзнее, чем к схеме. Схему исполнить просто, бумага стерпит. А вот вы — не бумага. — Он посмотрел на меня поверх очков. — На встрече будьте скучным.

— Скучным.

— Именно. Умных людей без предыстории, Геннадий, в природе не бывает. Бывают везучие, старательные, с хорошей памятью — какие угодно, только на умных ваш полковник насмотрелся за тридцать лет службы, и все они сидели напротив него с адвокатами. Стоит вам блеснуть — один раз, одной фразой, одной цифрой, взятой с потолка без калькулятора, — и он начнёт задавать себе вопрос, который нам не нужен: откуда. Поэтому прибедняйтесь. Мямлите. Считайте на телефоне то, что умеете считать в уме. Переспрашивайте термины, которые знаете лучше него. Ваша задача — чтобы после встречи он думал о вас с лёгким пренебрежением. Пренебрежение противника — это, если хотите, окоп: сидеть неудобно, зато не простреливается. Даже с учетом того, что вы уже знакомы. Простачок. Запомните это.

— Герман Аркадьевич, а вы точно юрист? Методичка у вас разведывательная.

— Я юрист с тридцатилетним стажем, Геннадий, а это и есть разведка, только с гонораром. — Он пожал мне руку. Сквозь сухую ладонь прошёл вкус крепкого чая с лимоном и, глубже, стальная нота азарта. — Идите. И передайте Дмитрию Андреевичу: пусть спит спокойно, его прямота нам ещё пригодится. В любой схеме должен быть один честный человек, иначе ей никто не поверит.

На улице я позвонил Лере. Она взяла после сразу же, на фоне шумел офис.

— Живой? Как наш Герман Аркадьевич?

— В отличной форме. Изобрёл вечный двигатель, теперь ищет, к чему приложить. Слушай, я тут в пятнадцати минутах от тебя. Заскочу на кофе? На двадцать минут, у меня потом дела в Серпухове.

— Заскакивай. Маша как раз купила новую банку того зернового, которым ты в прошлый раз восхищался из вежливости. Проверим твою вежливость на второй заход.

Я убрал телефон и пошёл к машине мимо витрин Тверской. Настроение стояло рабочее, ясное. По дороге я мысленно доложил сам себе итоги совещания, как когда-то докладывал совету директоров. Схема утверждена в трёх этажах, исполнитель определён, риски посчитаны, папка комплектуется, у Елены появилась дата и приданое в сундуке. Единственный пункт повестки, оставшийся открытым, назывался «вторник», и к нему прилагалась инструкция из одного слова: скучный.

Скучным я собирался стать с понедельника. Пятницу занимал Подольск с Толяном и бумагами, субботу — знакомство с Тамарой Андреевной, о котором я думал с опаской, недостойной взрослого мужчины с двумя биографиями. План на ближайший час выглядел скромнее некуда: кофе, поцелуй, двадцать минут разговора и трасса на юг.

Из всего этого списка без сбоев исполнились первые два пункта.