Глава 10

Офис Леры занимал третий этаж особняка на Большой Полянке — из тех московских домов, где за свежим евроремонтом честно проступает девятнадцатый век. Лепнина на потолке соседствовала со стеклянными перегородками, а мраморная лестница — с турникетом, который пищал на всех подряд с одинаковым недоверием.

Маша встретила меня у ресепшена с заговорщицким лицом.

— Геннадий, я купила то зерно! Помните, вы хвалили эфиопское? Сейчас сварю, у Валерии Сергеевны как раз окно двадцать минут между звонками.

Отступать было некуда. Эфиопское зерно я в прошлый раз похвалил из чистой дипломатии — на мой вкус, оно отдавало смородиной там, где кофе положено отдавать кофе. Через пять минут я сидел в Лерином кабинете с чашкой смородинового недоразумения и делал восхищённое лицо. Лера наблюдала за мной поверх очков для чтения.

— Ты его ненавидишь, — констатировала она.

— Я его уважаю. Как противника.

— Так и знала. В следующий раз Маша сварит тебе нормальный, из красной пачки, а эту эфиопию я отдам Инге. Она как раз всем рассказывает, что разбирается в моносортах. — Лера сняла очки и потёрла переносицу. У неё за спиной на мониторе висела таблица с красными ячейками. — Двадцать минут у меня, потом созвон с Ташкентом. Рассказывай как дела.

— Сначала твоё. — Я кивнул на монитор. — Что за красные ячейки? Ташкент шалит?

— Ташкент безупречен, шалит железная дорога. Два вагона с тканью встали в Казахстане на переоформлении, и у меня четыре клиента с открытыми датами. — Она махнула рукой. — Решаемо. Я уже нашла, кому позвонить, просто позвонить надо в правильном порядке, а правильный порядок стоит дороже неправильного. Логистика, Ген, — это на самом деле наука об очерёдности унижений.

— Записал. Буду цитировать Толяну.

Дальше я рассказал про новости от того самого Толяна: про пробный запуск мойки завтра, про Мишку с Димой, которые делят первую смену, про стапель, который едет к Грише и Сане. Про Ройтмана — в общих чертах: готовим сделку, есть противник, есть план. Лера слушала и кивала, а янтарь вокруг неё стоял домашний, тёплый, несмотря на красные ячейки за спиной. Я поймал себя на том, что прихожу в этот кабинет как на заправку: двадцать минут её голоса, и бак полон.

— Всё, у меня Ташкент. — Она поднялась и поцеловала меня коротко, по-рабочему, но ладонь на моей груди задержала на секунду дольше делового формата. — До вечера. И это. Спасибо за вчерашнее. За разговор. Я сегодня полдня хожу и улыбаюсь, коллектив уже строит версии.

— Пусть строят. Скажи, что нашла дешёвую логистику.

— Я так и сказала! Не поверили. Говорят, у меня лицо, как будто логистика бесплатная.

Вниз я поехал на лифте. Решение выглядело невинно: лестница в особняке была парадная, но узкая, а лифт — новенький, зеркальный, с табличкой о последнем техосмотре. Табличке я поверил. Диагност называется.

Между третьим этажом и вторым кабина мягко дёрнулась и встала. Свет мигнул, погас, и вокруг наступила полная, вагонная темнота.

— Приехали, — сказал я вслух.

Голос прозвучал буднично, и это меня приободрило. Я нащупал панель, надавил на кнопку первого этажа. Без результата. Кнопка вызова диспетчера под пальцем утопилась с честным щелчком, динамик над ней отозвался шорохом и замолчал навсегда. Я достал телефон. Экран вспыхнул ослепительно, как прожектор, и сообщил мне удивительное: сети нет. Столбик индикатора показывал одну палку, которая на глазах передумала и исчезла. Интернет отсутствовал как явление. Звонок Лере оборвался, не начавшись, с коротким «сеть занята». Сообщение повисло с часиками.

Центр Москвы. Пятьсот метров до Кремля. Связи — как на дне Марианской впадины.

Я посветил фонариком по кабине. Зеркала отразили мужчину в приличной рубашке, с филиппинским загаром и выражением глубокой задумчивости на лице. Мужчина выглядел как человек, у которого всё под контролем. Мужчина врал.

Тело отреагировало раньше головы, как это у нас с ним заведено. Плечи свело, дыхание укоротилось, и откуда-то из глубины поднялась глухая, дословесная тоска замкнутого пространства. Я знал её источник. Гена двадцать лет крутил баранку по открытым трассам, зато Макс однажды остался без воздуха на двадцати трёх метрах глубины, и той истории моя нервная система не простила до сих пор. Смешной парадокс: тонул один, а клаустрофобия досталась обоим.

— Тихо, — сказал я нам обоим. — Здесь воздуха на сутки. Здесь второй этаж, под нами люди, над нами люди. Это Полянка, а не атолл Баа.

Помогло средне. Тогда я сел на пол — в зеркальном лифте это выглядело, наверное, величественно — и провёл инвентаризацию ресурсов. Телефон с фонариком и без связи. Визитки «Диагноста», семнадцать штук. Ключи. Жвачка. Интерфейс, от которого в лифте пользы, как от подзорной трубы в чулане: моя замечательная способность читала людей, а единственным человеком в радиусе действия был я сам. Себя я и без спецэффектов читал неплохо: страница первая — хочу выйти, страница вторая — см. страницу первую.

Оставался самый древний инструмент связи. Я развернулся и постучал в дверь кулаком. Три раза, потом ещё три. Звук вышел солидный, гулкий, двери отозвались железным эхом куда-то в шахту.

— Э-эй! Есть кто живой! Лифт застрял!

Шахта промолчала. Я выждал минуту и повторил. Потом ещё раз, уже с интервалами покороче, — и на этом присел обратно, потому что колотить без остановки означало сорвать голос за десять минут и оглохнуть самому.

Время в темноте течёт особенным образом: его становится много, и всё оно лишнее. По ощущениям прошло полчаса, телефон утверждал, что одиннадцать минут. Я успел передумать кучу полезного. Про то, что в прошлой жизни этот эпизод стоил бы кому-нибудь должности: один звонок помощнику, и через семь минут прибыла бы бригада с шампанским в виде извинений. Про то, что деньги — это, по сути, договор об очерёдности: тебя чинят первым. Здесь, между этажами, договор не действовал. Здесь действовала физика, а физике безразлично, сколько у тебя биткоинов.

На двенадцатой минуте — по телефонному времени — снаружи зашаркало.

— Хосспади, — сказал женский голос с той стороны. — Кто тут бухает в шахте?

— Никто не бухает! — Я вскочил. — Я в лифте застрял! Между вторым и третьим!

Пауза. Шарканье приблизилось.

— А чего вы туда полезли-то?

Вопрос был из разряда философских. Я честно подумал над ответом.

— Понадеялся на технику.

— А-а, — с пониманием протянул голос. — Ну сидите, не колотите только. Я щас Пал Семёныча кликну, техрабочего. Он с обеда придёт минут через двадцать. Или через сорок, как борщ пойдёт.

— А побыстрее никак? Может, аварийную службу?

— Так Пал Семёныч и есть аварийная служба, — логично ответил голос, и шарканье поплыло прочь.

— А вас как зовут⁈ — крикнул я вдогонку. Живой голос за дверью терять не хотелось.

— Зина! — донеслось уже издали, и я невольно улыбнулся в темноте. Мир любит такие рифмы: сидишь в западне, а спасать тебя идёт тёзка твоей бабушки.

Ожидание я решил провести с пользой и устроил себе сеанс дыхательной гимнастики: четыре счёта вдох, семь задержка, восемь выдох. Технику эту мне когда-то ставил инструктор по фридайвингу на Бали — за очень отдельные деньги и с очень отдельным пафосом. Он говорил: «Максим, паника живёт в выдохе, который вы себе не разрешаете». Тогда я счёл это дорогой болтовнёй. Сейчас, на полу лифта, болтовня работала безотказно, и я мысленно поблагодарил за ту науку.

Между седьмым и восьмым циклом пришла непрошеная мысль про Кирюшу — мальчика, который слышал брусчатку через колёса. Он жил в мире, где вибрация и ритм значили больше слов, и мир этот его не спрашивал, удобно ли ему. Я просидел в чужом для себя мире час, и меня уже потряхивало. Кирюша держался в нём годами и находил, чему улыбаться. Выносливость бывает очень разного калибра, подумал я. Моя — так, любительская.

Ещё вспомнился Токио, две тысячи восемнадцатый год, отель в Гиндзе. Там лифт застрял на сорок секунд, и за эти сорок секунд успело случиться следующее: голосовое оповещение на трёх языках, звонок менеджера мне на мобильный, извинения, комплимент от отеля в виде президентского люкса и бутылки, письмо генерального управляющего. Сорок секунд неудобства. Здесь шёл сорок пятый час… ладно, сорок пятая минута, а из сервисов мне достались Зина и надежда на борщ. И вот что странно: токийскую историю я забыл на следующий день, а эту, я уже чувствовал, буду рассказывать годами. Комфорт не запоминается. Запоминается Зина.

Я сполз обратно на пол и засмеялся. Смех в зеркальном лифте звучит стереофонически, рекомендую… хотя нет, никому ничего не рекомендую. Просто смеялся: над «щас кликну», над борщом, от которого зависела моя свобода, над всей конструкцией мироздания, которая с одинаковым равнодушием подвешивает между этажами миллиардеров и таксистов. Особенно если это один и тот же человек.

Пал Семёныч пришёл еще через пять минут — борщ, судя по всему, пошёл хорошо. Он погремел щитком в шахте, поругался на «энергетиков, которые опять чего-то жгут на подстанции», сообщил мне через двери, что «свет дали по всему дому, а лифт, зараза, на защиту встал», и вызвал механика.

— Вы там как вообще? — спросил он в порядке сервиса. — Воды не надо? Могу в щёлку просунуть трубочку.

— Спасибо, продержусь. Вы мне лучше скажите: часто он так?

— Кто, лифт-то? — Пал Семёныч задумался с хозяйской основательностью. — Да как сказать. При мне — раза четыре. До меня, говорят, чаще. Так что вам, считайте, повезло: попали в период стабильности.

Период стабильности. Я записал формулировку в копилку — рядом с «системой мотивации» бара, где платят, если люди досидят. Русский язык на моих глазах порождал определения точнее любой аналитики.

Механик ехал «с объекта на Ордынке». Ехал он так, как ездят все механики всех времён: неторопливо и с достоинством.

К исходу часа моего заключения снаружи наконец залязгало по-деловому. В щели между створками появился ломик, двери разъехались, и в проёме, на уровне моей груди, возник мужик в спецовке с налобным фонарём.

— О, — сказал он, оглядев меня. — Живой, сухой. А то в прошлом месяце на Якиманке дама три часа просидела, так мы её выносили вместе с истерикой. Прыгайте, тут невысоко.

Я спрыгнул на площадку второго этажа и с наслаждением расправил плечи. Свобода на вкус оказалась пыльной и прекрасной.

— Долго он у вас так развлекается? — Я кивнул на лифт.

— Так с зимы чудит, — охотно поделился механик. — Плата у него глючная, мы её уже три раза протирали. Заказчику говорим: менять надо. А заказчик говорит: диагностируйте дальше, замена дорогая. Вот и диагностируем. Четвёртый месяц.

Я достал визитку и протянул ему.

— Держите. «Диагност», Серпухов. Мы, конечно, по машинам, но подход у вас родной: у нас тоже полгорода просит «посмотреть, только чтоб бесплатно и навсегда». Будете в наших краях — заезжайте, хоть посмеёмся.

Механик прочитал, хмыкнул на слогане.

— «Видим насквозь». Солидно. А лифты берёте?

— Лифты у нас сами кого хочешь берут. В заложники.

* * *

Лера перехватила меня на лестнице — сбежала с третьего этажа, деловой костюм при этом сидел на ней как ни в чём не бывало, а вот лицо смеялось уже открыто.

— Нет, ну ты даёшь. Маша видела в окно, как во двор заходил лифтёр, и говорит: а это не к вашему ли? Я звоню — ты недоступен. Ташкент слушал одним моим ухом, вторым я слушала Пал Семёныча в коридоре. Он всем рассказывал, что «мужик в лифте попался спокойный, культурный, а механик добавил, что не то что дама с Якиманки».

— Передай Пал Семёнычу, что мужик оценил борщ по достоинству. Выдержанный борщ, минут на сорок.

— Кошмар какой. — Она отсмеялась и посерьёзнела. — Слушай, а правда, ты как? Час в тёмной коробке — это не шутки.

— Нормально. Пообщался с интересными людьми через дверь, пересмотрел приоритеты, полюбил лестницы. Лер, мне ехать надо, я и так на час выбился. Вечером приеду, всё по плану.

Она проводила меня до дверей, и уже на пороге сказала вслед:

— Между прочим, ты первый известный мне мужчина, который застрял в лифте и не рассказывает, как он там всё починил голыми руками.

— Чинить лифт изнутри — это как учить пилота через дверь кабины. Я стучал. И стучал виртуозно.

В машине я первым делом глянул на пропущенные. Лера, четыре штуки. Толян. И номер без подписи, который я знал наизусть и в контакты принципиально не заносил. Захаров.

Захарову я перезвонил, отъехав от Полянки и встав у набережной. Разговоры с этим человеком требовали неподвижной машины: он умел вставлять в паузы такое, отчего дёргалась нога на педали.

— Геннадий. — Голос у майора был вечный, без времён года. — Недоступны были. Дела?

— Технические. Висел между этажами.

— Бывает, — сказал Захаров так ровно, будто я отчитался о погоде. — Я коротко, по двум пунктам. Пункт первый. Помните, я вам говорил про лодку, которую не надо раскачивать под известным вам депутатом?

— Помню. Вы просили не переходить дорогу.

— Просил. А вы раскачали так, что она черпает бортом. Развод, раздел, записи эти ночные. — Он сделал паузу, и я приготовился к неприятностям. — Но знаете, Геннадий, что любопытно. Раскачали вы её в правильную сторону. Там, — слово «там» он произнёс без нажима, как произносят название учреждения, которое не нуждается в названии, — довольны. Наблюдают за развитием с интересом.

— То есть позиция невмешательства. Пока это выгодно.

— Примерно так, Геннадий. Примерно так.

— И на том спасибо. — Я смотрел на реку за лобовым стеклом. Вода шла серая, ровная, по-захаровски. — Что по основной теме?

— По основной ждут. — Пауза у него вышла длиной ровно в один мой невысказанный вопрос. — Ждут его ошибку. Люди в его положении ошибаются на суете: лишний перевод, лишний звонок или рейс бизнес-джета. А он как будто чувствует. Затихарился. Аккуратный стал, как первоклассник в сентябре. Ничего, Геннадий. Сентябрь длинным не бывает.

— У меня для его суеты припасено кое-что, вы знаете.

— Могу только догадываться. Держите при себе, время не пришло. — В трубке что-то шевельнулось, то ли бумага, то ли ветер. — И последнее. Двадцать девятого числа в известном вам суде будет людно. Вас там быть не должно. Совсем. Ни в зале, ни в коридоре, ни в кафе напротив. У вас на лице написано слишком много интересного для тамошней публики.

— Понял. Меня там нет.

— Вот и славно. Работайте, Геннадий. У вас, говорят, мойка открывается. Хорошее дело — мойка. Чистота.

Он отключился первым, как всегда. Я посидел, послушал, как остывает двигатель. Разговоры с Захаровым оставляли послевкусие морской гальки: гладко, прохладно и непонятно, что под ней.

Аналитик внутри тем временем разложил услышанное по полкам. Полка первая, приятная: наверху довольны, значит, в ближайшее время меня не тронут и Дроздова доедят без моего участия. Полка вторая, рабочая: голосовые Каспаряна остаются в сейфе до сигнала. И полка третья, тревожная, самая верхняя: «затихарился». Артур, которого я знал много лет, затихал дважды. Первый раз — перед тем, как съесть долю Бельского. Второй — перед Мальдивами. Тишина у этого человека была агрегатным состоянием атаки. Экспертиза по письмам шла где-то в лабораториях, результат мог лечь на стол любой стороне и в любой день, и что Артур делал в своей тишине все эти недели, не знал, похоже, даже Захаров.

Я попробовал прикинуть за него, по старой памяти. Если бы я был Артуром — от этой конструкции меня каждый раз слегка мутило, но она работала, — я бы сейчас параллельно вёл два процесса. Публичный: юристы, экспертиза, заявления для прессы, поза оскорблённого партнёра. И тихий: список людей, у которых письма могли появиться физически. Почтовые штемпели, каналы доставки, посредники. Серик со своей конторой на Земляном Валу сидел где-то в середине этого списка, и оставалось надеяться, что сидел он там глубоко и неприметно. Дёргаться было поздно и вредно: любое моё движение в ту сторону рисовало стрелку на карте. Правильная тактика называлась скучно — жить свою жизнь. Мыть машины, подписывать ведомости, жарить шашлык. У скучной тактики имелся единственный недостаток: от неё сводило скулы.

Я вырулил на Садовое и, пока полз в потоке, набрал Дубки. Трубку бабушка взяла на пятом гудке, запыхавшаяся.

— Геночка! А я в огороде. Ты чего среди дня?

— Соскучился среди дня. И новость у меня: молоко доехало до адресата. Адресат просил передать, что тронут. Дословно.

— Тронут он. — По голосу я слышал, как она улыбается и как одновременно поджимает губы для строгости. — Ты ему скажи: пусть банку не вздумает возвращать пустую. Банка с возвратом — это к ссоре, а банка с гостинцем — к дружбе. Пусть положит чего-нибудь своего, московского. Только не конфет, их мне ты возишь.

— Передам. У него, боюсь, кроме промышленных фильтров, ничего своего нет.

— Вот фильтр пусть и кладёт! — Бабушка развеселилась. — У меня труба над печкой гудит, может, его фильтры помогут. Алиса, кстати, тебе кланяется. Мы с ней вчера твою мойку обсуждали. Она говорит: рентабельность у мойки выше, чем у шиномонтажа. Умница, всё-то она знает. Я ей говорю: рентабельность рентабельностью, а руки у внука золотые, это поважнее будет.

— И что Алиса?

— Согласилась! А куда она денется.

Разговор занял восемь минут, и после него Садовое кольцо сделалось заметно менее серым. Я довёз эту лёгкость до Варшавки, где позвонил Толян — голос у него был торжественный, как у диктора на параде.

— Шеф! Ну чего, стапель встал! Красавец, немец, Гриша вокруг него ходит кругами и гладит. Саня уже нашёл, чего покрасить, у Палыча капот «Нивы» облез, будет учебное пособие. Завтра-то в Подольск едем? Бумаги я собрал все, папку завёл, как ты учил: сверху опись.

— Едем. В девять в кафе возле МФЦ, не завтракай, я угощаю.

— О как. Ты только это, шеф… — Толян замялся, и сквозь телефон я почти видел его прищур. — Ведомость мою смотрел? А то мужики спрашивают, а я хожу важный и ничего не знаю. Надоело важным ходить.

— Смотрел. Завтра узнаешь. Скажу одно: важным ходить тебе понравится.

— Ну ты и жук, шеф.

— Учусь у лучших. У тебя вон опись сверху. Что там Серёга, кстати? Живой?

— А чего ему сделается. — Толян фыркнул. — Ему Люда опять писала. Прислала фотографию пирога и подпись: «А вот чем я встречаю дорогих гостей». Серёга полдня ходил и спрашивал у всех, считается ли он дорогим гостем, если ни разу не соглашался приехать. Дима ему сказал, что по тарифу Люды все мужики до пятидесяти — дорогие гости, а после пятидесяти — очень дорогие. Серёга теперь ждёт полтинника как амнистии.

— Передай ему: амнистия не поможет, у Люды гибкая тарифная сетка.

— Передам, пусть готовится. Всё, шеф, до завтра. Девять, кафе, ты угощаешь. Я это письменно зафиксировал, между прочим.

В Лерин дом я приехал в ранних сумерках. День, начавшийся с чертежей Ройтмана, заканчивался списком на завтра: Подольск, подписи, пробный пуск мойки. Где-то между этими строчками лежал ещё час темноты в зеркальной коробке — маленькое, глупое приключение, из которого я, кажется, вынес больше, чем из иных переговоров. В коробке не работали ни деньги, ни интерфейс, ни легенды. Работал кулак, стучащий в дверь, и человек за дверью, которому не лень отозваться.

На этом фундаменте, если разобраться, держалось всё остальное.