Глава 11

Толян ждал меня у кафе возле подольского МФЦ и выглядел непривычно парадно: спецовка на нём была свежая, глаженая, с ещё заводскими заломами на рукавах. Под мышкой он держал канцелярскую папку на кнопке, держал так, как носят награды.

— Ты чего при полном параде? — Я пожал ему руку. — У нас подписи, а не смотр.

— Документы подписывать в мазуте — примета плохая. — Толян сказал это со всей серьёзностью. — Я в костюме, если хочешь знать, два раза в жизни был: женился и в суде сидел свидетелем. Оба раза потом долго расхлёбывал. Так что спецовка. Но чистая. Компромисс.

В кафе мы заняли столик у окна. Я заказал нам по большому завтраку — Толян попытался ограничиться кофе, был подавлен авторитетом и сдался. Пока несли, он выложил из папки бумаги, разложил их веером и накрыл ладонью, как крупье.

— Значит, смотри, шеф. Порядок такой. Сначала трудовые по Грише и Сане, там всё готово, от них подписи есть. Потом бумаги по мойке. А потом… — он выдержал паузу и посмотрел на меня исподлобья, — потом ведомость. Которую ты зажал.

— Которую я подготовил, — поправил я. — Начнём с неё, чтоб ты не ёрзал. Ты весь завтрак проёрзаешь, знаю я тебя.

Я достал из своей папки два листа и положил перед ним верхний. Толян вытер ладони о штанины — жест был из старой жизни, из гаражной, где к бумаге полагалось прикасаться чистыми руками, — и взял лист.

Читал он медленно. Дошёл до своей строки, остановился. Перечитал. Сложил лист пополам, разгладил сгиб ногтем большого пальца — раз, другой, — потом развернул обратно и перечитал третий раз. За окном проехала маршрутка, в кафе зашипела кофемашина, а Толян всё смотрел в цифру.

— Шеф. — Голос у него сел на полтона. — Ну ты это.

— Подписывай давай. Остынет всё.

— Тут в полтора раза, Гена. — Он назвал меня по имени, что случалось у него раз в квартал, по большим поводам. — В полтора. Я считать умею.

— Умеешь. А теперь посчитай другое: сколько сервис сделал за последние полгода и чьими руками. Ты у меня начальник производства, Толь, де-факто уже давно, теперь будет и де-юре, там ниже написано. Должность, ответственность, процент. Читай до конца.

Он дочитал. Аура его — я старался не смотреть, но такое не выключается — полыхнула чистым золотом, а под золотом легла широкая сапфировая жила, глубокая и спокойная. Достоинство. У этого цвета вкус тёплой карамели с дымком, и я запил его кофе, чтобы не расчувствоваться самому.

— Начальник производства. — Толян произнёс это слово по слогам, на пробу. — Мужики же засмеют.

— Мужики выстроятся в очередь к твоему окошку за нарядами. Насмеются в очереди, ничего.

Он подписал. Ручку держал бережно, расписался дважды — на ведомости и на допнике, — и убрал свой экземпляр в папку с такой аккуратностью, будто вкладывал в неё стекло. Потом посмотрел на меня и сказал просто:

— Спасибо. Я жене вчера сказал: не знаю, чего шеф выдумал, но у него глаза хитрые. Она говорит: хитрые глаза при честных руках — это к премии. Мудрая у меня жена.

— Мудрее нас двоих вместе. Давай Гришу с Саней.

С кузовщиками всё прошло буднично: договоры были вычитаны Ройтманом, подписи стояли, оставались моя подпись и печать. Два человека с руками из нужного места переходили из серой зоны в белую, с отпусками и стажем, и я в который раз отметил, как дёшево на самом деле стоит порядочность работодателя: копейки сверху и немного канцелярской возни.

Третьей стопкой шла мойка. Тут Толян заметно заскучал, и я его понимал: документы по воде — жанр на любителя.

— Короче, по бумагам так, — сказал я, листая. — Очистные у нас замкнутого цикла, оборотное водоснабжение, слив в канализацию только с фильтрацией. Договор на утилизацию отработанного масла и шлама подписан, санитарные нормы по мойкам Ройтман сверил лично, разрешительные письма получены все. Работаем в белую, придраться не к чему. Если приедет любая проверка — а она приедет, город у нас гостеприимный, — папку в руки и чай предлагай.

— Это я умею. — Толян оживился. — Чай у нас теперь из термопода, между прочим, статусный. Слушай, а очистные эти… они правда чистят или как обычно?

— Правда чистят. Я специально брал контур с запасом. Знаешь почему? Потому что первый, кто напишет на нас жалобу «мойка льёт грязь в землю», будет человек Орлова или Дроздова, неважно. И комиссия, которая приедет по жалобе, должна уехать с пустыми руками и лёгким чувством неловкости.

— Умеешь ты испортить радость от техники, шеф. — Толян вздохнул. — Я думал, мы воду бережём. А мы, оказывается, обороняемся.

— Одно другому не мешает. Оборона — это когда бережёшь то, что любишь.

Телефон зазвонил, когда нам несли добавку кофе. Панкратов. Я показал Толяну палец — минуту — и вышел на крыльцо.

— Здорово, бродяга бездомная, — сказал Серёга вместо приветствия. — Как живёшь-можешь?

— Это ты к чему?

— К тому, что домой попасть не можешь, вот к чему. Сколько уже по чужим подушкам?

— Ну, слава богу, есть где жить. И с кем.

— Вот про «с кем» я очень надеюсь когда-нибудь услышать подробности. Лично и с деталями. — Он хмыкнул и сменил тон на деловой. — Ладно, я чего звоню-то. Ориентировку по тебе сняли, Ген. Совсем, даже знакомые менты говорили что из условной сводки убрали. Слушок прошёл, что нашему депутату его же адвокаты мозг вправили: объяснили, чем ему эта самодеятельность с ориентировками на живых людей светит. И он заднюю включил. Так что можешь домой ехать смело. Хоть на своей белой, хоть на телеге.

Я стоял на крыльце подольского кафе и чувствовал, как внутри распускается узел, который я уже перестал замечать, — так свыкаешься с камешком в ботинке, что вспоминаешь о нём, только вытряхнув.

— Вот спасибо тебе, дружище.

— Спасибом не отделаешься.

— Сочтёмся. Ты ж меня знаешь.

— Знаю. — В трубке помолчали. — Но не думай, что только поэтому тебе звоню. Всё, Ген, бывай. И это… поаккуратнее там. Ориентировку сняли, а память у людей осталась.

Я вернулся за столик и, наверное, что-то такое у меня было с лицом, потому что Толян отставил чашку.

— Хорошие новости, шеф?

— Домой мне можно. — Я сел и сам удивился, как просто это прозвучало. — Представляешь. Сколько уже не был.

Бездомным я был условным: жил у любимой женщины, загорал на островах, страдал, прямо скажем, с комфортом. Но своя берлога — это своя берлога, и запрет на неё грыз меня всё это время тихо и въедливо, как ржавчина порог. Теперь запрет сняли, и мне немедленно, по-детски, захотелось туда. Проверить почтовый ящик. Потрогать свой диван с пружиной. Убедиться, что кактус на подоконнике пережил моё отсутствие — он переживал и не такое.

— Так поехали, — сказал Толян. — Чего сидим?

* * *

К часу дня мы вернулись на Московское шоссе, и я ещё с поворота увидел, что у мойки собрался народ.

Народу было четверо, и стояли они боевым порядком. Мишка держал пистолет пеногенератора на плече, как гранатомёт. Дима рядом крутил в руках монтировку. Серёга подпирал ворота. Палыч наблюдал из-под козырька, заложив руки за спину, — принимал парад.

— Шеф! — Мишка увидел машину первым. — Мы всё проверили! Давление держит, химия разведена по инструкции, я три раза мерил! Можно пускать?

— Пускать можно, — сказал я, вылезая. — Вопрос — кого. Клиент записан на два часа, а сейчас час. Что за собрание?

— А вот. — Дима поднял монтировку. — Жребий. Первая смена, шеф, это же история! Первый клиент первой мойки. Мы решили: кто выиграет, тот и моет, а второй на пылесосе. Подбрасываем, ловим. У кого рука ближе к концу — того и смена.

Способ был древний, дворовый, я такой видел в исполнении пацанов, деливших ворота перед футболом. Монтировка взлетела, была поймана, и над ней немедленно вырос частокол из четырёх рук — Серёга влез вне конкурса, «за компанию». Выиграл Мишка, и выиграл честно: его ладонь легла на самый торец, миллиметр в миллиметр.

— Судьба, — уважительно сказал Дима. — Ладно. Зато я на пылесосе, а пылесос — это интеллектуальный труд.

Первым клиентом оказался серый «Кашкай» из постоянных, записанный на диагностику и соблазнённый Олиным анонсом «мойка в подарок первой пятёрке». Мишка подошёл к делу как к таинству: облачился в фартук, дважды обошёл машину, что-то шепча, и открыл огонь пеной с дистанции, которую явно отрепетировал заранее. Пена легла ровным зимним сугробом. Зрители зааплодировали.

Дальше случилось то, что в протоколах называют нештатной ситуацией. Толян, вышедший оценить процесс, встал, по мнению пеногенератора, слишком близко к траектории. Порыв ветра — и начальник производства получил по свежей парадной спецовке белый заряд от плеча до колена.

Пауза случилась звенящая. Мишка окаменел с пистолетом в руках. Толян медленно опустил взгляд на себя, снял с груди клок пены, изучил его, как изучают неизвестный науке образец.

— Хорошая адгезия, — сказал он наконец. — К ткани липнет лучше, чем к кузову. Мишань, ты только клиентов так не обрабатывай, у них спецовок нет.

Двор выдохнул и грохнул хохотом. Оля, приехавшая снимать контент для соцсетей, уверяла потом, что ролик «начальник производства тестирует пену собой» набрал больше просмотров, чем все наши честные видео про подвеску вместе взятые. Люди любят, когда у сервиса человеческое лицо. Даже если оно в пене.

К вечеру Оля прислала сводку: анонс мойки собрал за сутки две тысячи просмотров, запись через форму — двадцать девять машин, и отдельной строкой — вопрос от подписчицы, «а начальника в пене можно заказать дополнительно». Я переслал скрин Толяну. Толян ответил через минуту: «Передай ей, что начальник уже расписан. В ЗАГСе».

Между делом мы добили и закупку, которую откладывали две недели. Под кузовной цех ушёл споттер с набором обратных молотков и инфракрасная сушка, под шиномонтаж — третья головка на станок и расходники ящиками, под общую яму — второй набор стоек. Отдельным пунктом я согласовал давно выпрошенный Толяном эндоскоп: копеечный по меркам списка прибор, о котором он говорил с придыханием. «Шеф, я с ним в цилиндры смотреть буду, как ты сквозь капоты». Сравнение мне польстило и одновременно кольнуло: мой способ смотреть сквозь капоты расходников не требовал, зато брал оплату мигренью.

* * *

Экскаватор пришёл на площадку ещё во вторник, а сегодня у дальнего угла стояли два миксера, и бригада подрядчика заканчивала с опалубкой первого сегмента. Идею со стройкой очередями подсказал сам прораб, мужик тёртый и немногословный, по фамилии Крылов.

— Смотрите сюда. — Он развернул передо мной план площадки, разлинованный от руки на три части. — Обычно как делают: копают весь контур разом, льют разом, месяц у вас тут лунный пейзаж, машины не заедут, клиенты разбегутся. Я предлагаю захватками. Делим фундамент на три очереди. Первая — дальний угол, вам он не мешает. Залили, выдержали, перешли на вторую, переставили заезды. Сервис пашет всё время, стройка ползёт рядом.

— Минусы?

— Дороже процентов на семь: перегоны техники, лишние швы, геодезист три раза вместо одного. И по срокам длиннее недели на две.

— А если разом?

— А если разом, вы месяц торгуете воздухом. — Крылов пожал плечами. — Считайте сами, у вас глаза считающие, я вижу.

Считать было нечего: неделя простоя сервиса съедала в разы больше семи процентов сметы. Я согласился не торгуясь, и мы ударили по рукам — у Крылова ладонь оказалась шершавая, как опалубочная доска, а на вкус рукопожатие отдало сухой известью и ровным, без единой трещины, спокойствием. Людям с таким спокойствием я доверял объекты охотнее, чем людям с портфолио.

Мы с Палычем стояли у края котлована и смотрели, как первый миксер задирает лоток и бетон тяжёлой серой лентой ползёт в опалубку. Рабочий вёл по нему глубинным вибратором, и поверхность вздрагивала, оседала, выравниваясь.

— Марку проверял? — спросил Палыч, не поворачивая головы.

— Триста пятьдесят, с паспортом. Накладную сфотографировал, конус мерили при мне.

— Молодец. — Он помолчал. — А зазор между арматурой и опалубкой мерил? Защитный слой?

— Прораб мерил.

— Прораб. — Палыч извлёк из кармана складную рулетку, крякнул и полез к опалубке. Бригада посторонилась: за три дня они уже усвоили, что этого пенсионера проще пропустить, чем переспорить. Вернулся он удовлетворённый. — Сорок два миллиметра. Жить можно. Я на «Металлисте» за тридцать пять премии снимал, между прочим. Защитный слой — это как совесть: снаружи не видно, а держится всё на нём.

Бетон шёл, миксер урчал, и я поймал момент, ради которого, наверное, и стоило всё затевать. В прошлой жизни я открывал производства с оркестрами. Красные ленты, губернаторы с ножницами, фуршет на триста персон, пресс-релизы на четырёх языках. Ни на одном из тех открытий у меня не перехватывало горло. А тут — серая лента бетона, четыре мужика в заляпанных робах, Палыч с рулеткой, и горло перехватило, да так, что пришлось откашляться и сделать вид, что пыль.

Разница была простая и объяснялась без интерфейса. Те заводы строил капитал, нанявший меня следить за собой. Этот ангар строили десять биткоинов, вдова с сосцесятми, пацан с пеногенератором и монтировка, подброшенная в небо. Здесь всё было моё, вплоть до защитного слоя.

* * *

На Ворошилова я приехал в девятом часу, и двор встретил меня так, будто я и не уезжал: тополя, лавочка, чей-то велосипед у первого подъезда. Моё отсутствие уместилось у двора в одно пожатие плеч.

В подъезде, на первом же пролёте, щёлкнул замок сто третьей квартиры. Тамара Ильинична обладала слухом пограничника: своих она распознавала по шагам через дверь.

— Геночка! — Дверь распахнулась, и следом из неё вылетело тридцать килограммов ликования. Барон встал передними лапами мне на грудь, едва не снеся с лестницы, и принялся вылизывать всё, до чего дотягивался: подбородок, ухо, воротник. Интерфейс погас разом, как выключенный, и в наступившей блаженной тишине остались только собачье дыхание и стук хвоста по перилам. — Барон! Фу! Совсем одичал без тебя… Ну-ка дай на человека посмотреть.

Она отодвинула пса и оглядела меня с ног до головы.

— Загорел-то как! То-то я смотрю. Виталик говорил, ты в отпуске был, а я думаю: что за отпуск такой длинный. Хорошо отдохнул?

— Хорошо отдохнул, Тамара Ильинична. Море, солнце. Вот, вернулся.

— И правильно, что вернулся. Дом без хозяина скучает, я всегда говорила. — Она поджала губы, и я увидел, как за её спиной в прихожей аккуратной стопкой лежат газеты — мои, из моего ящика, забранные и сложенные по датам. — Почту твою я прибрала, а то торчит из ящика, только жуликов дразнить. Заберёшь потом. Ты ужинал? У меня котлеты.

— Ужинал, честное слово. — Котлетный вопрос в этом подъезде был вопросом силы, и держаться следовало твёрдо. — Спасибо вам. За почту, за всё.

— Да что там. — Она махнула рукой. — Береги себя, Гена.

Я потрепал Барона за ухом — пёс зажмурился и привалился к моей ноге всем весом, — и поднялся на свой третий.

Квартира открылась знакомо, с двойным поворотом тугого замка. Я щёлкнул выключателем и постоял в прихожей. Всё стояло на местах: диван с пружиной, накрытый топпером, телевизор с пультом в полиэтилене, кактус на подоконнике — живой, разумеется, и, кажется, даже подросший назло обстоятельствам. Пахло нежилым: пылью и старыми обоями.

И было пусто.

Пусто оказалось не в квартире — в квартире-то как раз всё было, — пусто оказалось в самом воздухе. Я прошёл на кухню, сел за стол с клеёнкой в подсолнухах и понял, чего не хватает. Не хватало чужих шагов за стеной комнаты. Чайника, поставленного не мной. Голоса, который из другого угла дома спрашивает, буду ли я ужинать, и не дослушивает ответ. Время у Леры перекалибровало мне норму тишины: моя собственная, холостяцкая обжитая тишина стала мне велика, как чужая куртка.

Я хмыкнул. Дожил, Викторов: получил обратно дом и первым делом заскучал по шуму.

Ноутбук лежал там, где я его оставил, в ящике под телевизором. Я забрал его, вернулся на кухню, и тут телефон ожил. Романов. Голос у него был собранный, с новой, незнакомой мне деловой пружиной.

— Гена, докладываю. Сегодня звонил Вадим Сергеевич. Сам, до понедельника не дотерпел. Я, как учили: улыбался голосом, ничего не решал.

— Так. И что место?

— Настаивает у себя. В офисе, вторник, одиннадцать утра. Формулировка такая: «посидим по-домашнему, без протокола, чего нам по ресторанам казёнщину разводить». Я сказал, что подумаю и переберу график. Правильно?

— Правильно. — Я подошёл с телефоном к окну. Во дворе зажигались окна, у соседнего подъезда кто-то возился с багажником. — По-домашнему, значит. Его стены, его чай, его секретарша с папочкой. Ладно. Пусть будет его поле, нам даже полезно: хозяин на своём поле расслабляется. Но мы забираем себе две вещи. Первое — время: подтверждай одиннадцать, а в двенадцать тридцать у тебя встреча с заказчиком, железная, перенести нельзя. Полтора часа — потолок. Длинные посиделки играют на него, короткие на нас.

— А второе?

— Второе — состав. Скажи так: «Со мной будет Геннадий, он ведёт у меня развитие». Не спрашивай разрешения, сообщай. Если начнёт возражать — значит, нервничает, и это мы тоже запомним.

— Понял. Время и состав. — Было слышно, как он записывает. — Гена, я вот что ещё… Я тут полдня репетировал перед зеркалом «так сложилось». Знаешь, что я тебе скажу? Отвратительное занятие. Чувствую себя артистом погорелого театра.

— Все чувствуют. Потом привыкают и просят гонорар. До вторника — никаких контактов с ним, если сам позвонит — ты в цеху, перезвонишь. И это, Дмитрий… Тамара Андреевна завтра приезжает?

— Приезжает, утренним. К обеду ждём. Она, предупреждаю честно, будет тебя изучать. Ты для неё пока «этот внезапный племянник», а Тамара у нас дама следственных методов. Сорок лет в библиотеке, читателей насквозь видит.

— Переживу. К двум буду. Пирог брать?

— Ничего не бери. Тамара везёт свой, воронежский, и любую конкуренцию воспримет как вызов. Ты, главное, ешь много и хвали конкретно. Общих слов она не признаёт.

Мы попрощались, и я ещё постоял у окна. Потом посмотрел на ноутбук, на пустую кухню, на кактус. Решение сложилось само, без совещаний: ночевать я поеду к Лере. Дом никуда не денется, дом теперь снова мой, можно возвращаться сюда хоть каждый день. А вот засыпать под её дыхание я за это время навострился так основательно, что отучаться в первый же вечер было незачем. Да и не хотелось.

Я сунул ноутбук под мышку, полил кактус, запер квартиру и спустился во двор. У подъезда, под фонарём, курил Виталик — засёк меня ещё из окна, надо полагать, потому что стоял он с видом дежурного по КПП.

— О. — Он выпустил дым в сторону. — Вернулся, отпускник.

— Вернулся. Слушай, я тебе так и не сказал по-человечески. — Я остановился. — Спасибо. За всё, что ты тут без меня… разруливал. Я помню.

— Да брось. — Виталик пожал плечами, но по тому, как дрогнула у него бровь, я понял: услышано и зачтено. Он кивнул на ноутбук у меня под мышкой, потом на мою машину. — Погоди. Ты ж только приехал. И опять намылился?

— Опять намылился.

— Ясно. — Он затянулся, посмотрел на меня сквозь дым и хмыкнул. — Раз уже сам тут, среди ночи, с ноутом, и рожа довольная — значит, наладилось у тебя всё?

Я подумал про снятую ориентировку, про подписанную ведомость, про бетон в опалубке и про дом, в котором стало пусто без одной конкретной женщины.

— Наверное, — сказал я.

И поехал туда, где не было пусто.