Глава 14

В четверг после обеда я выехал из Москвы в Серпухов — подписать Крылову акт по третьей захватке и глянуть первую поставку от тульского кума. Дорога стояла пустая, по радио обещали к вечеру грозу. Где-то после Чехова внутри засвербело.

Я перебрал причины, как перебирают связку ключей у чужой двери. Сервис? Кум Русика закрыл шестьдесят процентов списка, машина уже шла на разгрузку. Ангар? Крылов вчера сам звонил хвастаться опалубкой. Вчерашний звонок Анны Игоревны сидел занозой, но заноза была старая, со среды, я её уже обжил. Ройтман с утра написал, что Елена Викторовна выбрала пятницу, — до пятницы ещё надо было дожить. Телефон лежал в держателе и молчал. Ни один ключ не подходил. Под Серпуховом я не выдержал и позвонил бабушке — просто так, про Маркиза спросить. У неё всё было хорошо, кот ловил на веранде муху, но тревога моя от этого отчёта не убавилась ни на грамм. Оговорюсь честно — не поручусь, что предчувствие вообще было. Память любит подкладывать его задним числом, когда всё уже случилось.

В сервисе я управился за час. Подписал Крылову акт и потрогал новые рычаги в заводской смазке. Толян доложил, что этот кум жаднее Русика, но слово держит. На Ворошилова я заехал в седьмом часу — снять показания счётчиков и выгрести почту из ящика. Квартиру я держал по инерции, сам себе объясняя это делами.

Двор стоял в тополином пуху. Пух лежал вдоль бордюров валиками, как первый снег, который никто не заказывал. У второго подъезда сохло чьё-то бельё. Лавочка пустовала — Валерьича ещё в понедельник увезли к сестре в Пущино, а без него лавочка не работала. На двери подъезда висело объявление про отключение горячей воды, приклеенное поверх такого же прошлогоднего.

В подъезде я услышал Барона.

Не лай. Тонкий скулёж на одной ноте, с коротким добором воздуха. Такой звук он давал, только когда оставался один слишком долго, — за все время я слышал такой лишь несколько раз. Я сунул ключ в почтовый ящик и замер на полуобороте. У сто третьей не было тишины. Обычно она наступала за три ступени до её двери — Барон глушил весь человеческий фон начисто, я за этой тишиной сюда и приходил, как другие ходят курить на лестницу. Сегодня сквозь глушилку продавливалось чужое, серое и тусклое, с валидольным холодком и чёрными провалами. Такого не случалось ни разу. Именно это, а не скулёж, развернуло меня от ящиков к её двери.

Ключи от сто третьей жили у меня на общей связке — Тамара Ильинична сама отдала их когда-то, под выгул Барона. Ключ провернулся дважды и упёрся. Дверь не пошла. Изнутри была накинута защёлка.

— Тамара Ильинична!

За дверью скулёж сорвался на визг, и из глубины квартиры откликнулось что-то тихое, не разобрать. Я отступил на полшага и ударил плечом выше замка. Дверь выдержала. Со второго удара шурупы защёлки вышли из косяка, и я влетел в прихожую.

Барон не прыгал и не лаял. Он вцепился мне в штанину и потащил в комнату, упираясь всеми четырьмя, — так тащат за рукав прохожего, когда слова уже кончились, а беда нет. В комнате горел свет. Июньский вечер, окно на солнечную сторону — а люстра горела.

Платяной шкаф лежал поперёк комнаты. Верхним углом он упёрся в кровать, и этот угол её спас — под ним остался просвет. В просвете лежала Тамара Ильинична. Маленькая, в выцветшем халате, седой пучок съехал на ухо. Шкаф давил ей на ноги и на левый бок. Глаза у неё были открыты.

— Геночка. — Голос шёл как через вату. — Дверь-то… Ты же дверь выломал. Стыд какой. Весь дом переполошила.

Про шкаф на себе — ни слова. Так пугаются хозяйки, у которых гость раньше времени увидел невымытую посуду.

Первым делом я сделал глупость. Взялся за угол и рванул вверх, с рывка. Внутри поехали полки, вес качнулся и осел обратно, на неё. Она охнула. Я сказал себе вслух кто я, после этого, присел, подвёл плечо под угол и пошёл вверх ногами и спиной, медленно, как учили на погрузке. Шкаф оторвался сантиметров на двадцать и встал враспор с кроватью. Я подбил под него табурет.

За руку я её тянуть побоялся — рука последнее, за что тянут человека, у которого неизвестно что с рёбрами. Она лежала на половике, и я потянул за половик. По сантиметру. Пока ноги не вышли из-под шкафа целиком.

Про Виталика я вспомнил, когда всё уже кончилось. Десантник, несколько этажей выше, выходит по первому звонку. Вдвоём мы подняли бы шкаф с первой попытки и без рывков. Я о нём даже не подумал.

— Дверь прикрой, — попросила она с пола. — Неудобно же. Люди ходят.

До кухни она дошла сама, если считать ходьбой то, как она висела у меня на локте и командовала, где у неё порог. Я усадил её на табурет, вытряс лёд из морозилки в кухонное полотенце и подал. Свёрток она пристроила на бок сама, на два пальца ниже, чем целился я.

— Здесь, — сказала она. — Восьмое-девятое. Не учи учёную.

Дальше я стоял и смотрел, как работают сорок с лишним лет поликлиники. Она пошевелила пальцами ног, сперва правой, потом левой. Прощупала бок сквозь халат, коротко переводя дух. Из кармана достала часики на цепочке и посчитала пульс, глядя мимо меня, в клеёнку.

— Восемьдесят шесть. Для такого цирка приличный. Фонарик в телефоне есть? Посвети мне в глаза. Да не в лоб, сбоку веди.

Я посветил, ведя сбоку.

— Зрачки ровные? — спросила она. Я кивнул. — Ну вот что, Геночка. Ничего у меня не сломано, я себя проверила — крепитации нет, голова ясная, ногами шевелю, чувствительность на месте. Ушиб, самое большее трещинка, а это дело лежачее. Отлежусь, к вечеру полегчает, а ты иди по своим делам, у тебя их вон сколько, я же вижу.

Голос у неё был бодрый, с напором — так в процедурном разговаривают с тяжёлыми, когда цифры на листе уже всё сказали. И я бы, наверное, поверил. Только поверх этой бодрости висело то, что я видел раньше два раза, и оба раза рядом была смерть. Чёрный провал без дна. Вкус металла, холодный сквозняк.

Врёт про ребро, решил я. Сломано, и она это чувствует, но молчит. Потом переиграл — голова, ударилась, боится худшего. Способность в такие минуты бесполезна ровно наполовину. Она показывает, что человеку страшно до черноты, и молчит, почему. Достраивать приходится самому, а достройщик из меня, по многолетней статистике, средний, да еще и Барон глушит.

Я налил ей воды. Первый стакан она выпила не отрываясь, и глотала так, что двигалась вся шея. Губы у неё были сухие, с белой каёмкой по краю. Второй стакан попросила сама и пила уже медленно, со стыдом.

Пока она пила, я огляделся, впервые не по верхам. На столе стояла тарелка с присохшими макаронами и половиной котлеты, вилка лежала поперёк. Рядом газета с программой, раскрытая, в среде шариковой ручкой обведён вечерний фильм. Миска Барона у холодильника была вылизана до сухого блеска и сдвинута к самой стене. А у входной двери, вспомнил я, темнело пятно, и Барон, пока мы шли мимо, смотрел строго в стену. Пятна своего он стыдился заметно сильнее, чем она — халата.

Стакан стукнул о клеёнку.

— Тамара Ильинична. Когда вы упали?

— Да недавно совсем… — Она глянула на тарелку. Потом на меня. Врать при уликах она не стала. — Вчера. «Вести» ещё не начинались. Я чемодан с зимним на шкаф убирала, колено подвернулось, я за дверцу схватилась, а он и пошёл. Он же старый, задняя стенка одна фанера.

Вчера. «Вести». Я посмотрел на свои часы. Потом на тарелку с присохшей вилкой. Часы я проверил ещё раз, будто они могли передумать. Выходило больше суток. Сутки с лишним на полу, между шкафом и кроватью, в четырёх метрах от телефона, который остался на кухне.

— Бароныч кричал, — сказала она, не поднимая глаз. — Всю ночь кричал, глупый. Сверху по батарее стучали, долго. А утром кто-то на лестнице ругался, что опять эта собака. Ты на них не сердись, Геночка, они же не знали. Собака воет — мало ли что собака.

Я на них не сердился. Мне было не до них — я считал. Вчера утром я проехал в сервис, мимо этих окон. Вечером вёз пассажирку через центр и срезал по Ворошилова опять. Ночью уходил на трассу той же дорогой. Три раза.

— Так, — сказал я и разблокировал телефон. — Вызываю скорую.

— Не смей. — Она выпрямилась, насколько смогла. — У них там инфаркты лежат, инсульты, а тут бабка с синяком приедет место занимать. Я сама медик, я знаю, как в приёмном смотрят на таких, как я. Отлежусь. Что ты как маленький.

— Тамара Ильинична. Представьте. Приходит к вам женщина — сутки на полу, без воды, рёбра под вопросом, встать сама не может. Ваши действия? Честно, как на смене.

Она молчала. Лёд щёлкнул в полотенце, оседая. Барон положил морду ей на колено и застыл.

— Халат мне тогда другой подай. В шкафу висит, на плечиках… — Она осеклась и посмотрела в сторону комнаты, где шкаф лежал лицом вниз.

Халат я доставал с колен, из лежачего, отодвинув чемодан с зимним.

Пока ехала скорая, она гоняла меня по квартире, как медсестра гоняет практиканта. Паспорт и полис — в серванте, в жестяной коробке из-под чая. Сорочка и полотенце — в комоде, второй ящик. Чашку с ложкой я положил сам, без команды, и заработал взгляд, в котором почти читалось «годен».

— Зарядку к телефону возьми, — сказала она. — И Бароныча покорми. Крупа у него в ведре под раковиной, я с вечера… — Она запнулась.

С вечера у него было позавчера. Мы оба промолчали.

Скорая приехала минут через двадцать. Фельдшеру было лет тридцать, звали его Костей — и выяснилось это не из бейджа.

— Костик? — Тамара Ильинична подтянула ворот халата. — Ты же у меня уколы ставить учился.

— У вас, Тамара Ильинична, у вас. — Он уже разматывал тонометр. — Вы мне на практике двойку поставили. Сказали, рука деревянная.

— А сейчас?

— Сейчас поглядим, у кого деревянная.

Манжету он накачал одной рукой, вопросы задавал короткие, между делом. На меня глянул раз и задержался.

— «Диагност»? Вы мне зимой шаровую по гарантии перекинули, когда через месяц застучала. Я запомнил. — И снова к ней: — Девяносто на шестьдесят, коллега.

Она махнула свободной рукой — рабочее, мол, у неё всегда такое. Костя посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который сорок лет командовал чужим лечением, а теперь пробует командовать своим.

— Тамара Ильинична. Упали вы вчера, пили последний раз позавчера. Рёбра на вдохе болят, давление я вам назвал. Отлежаться — это когда упал и встал. А когда сутки на полу — это рентген, капельница, анализы и люди, которые умеют их читать. Собираемся. Едем.

Носилки на площадке разворачивали вчетвером, с руганью на узкие перила. Барон кричал нам вслед через запертую дверь до самого первого этажа — я оставил ему полную миску и слово, что вернусь.

В приёмный покой её завезли в начале девятого. Очередь была короткая — мужчина с рукой на перевязи из полотенца и парень в футбольных гетрах. Вентилятор на тумбочке мотал головой, но до нас не доставал. Я сидел, держал на коленях её сумочку с замком-поцелуйчиком, и на каждый мой вздох в сумочке тихо брякало.

На рентген её увезли в кресле-каталке. Кресло скрипело на левом повороте, и я поймал себя на том, что прикидываю подшипник. «Рентген» мой здесь никому не сдался — он видит ходовую, а не рёбра.

Ожидание в приёмном устроено честно. Никто здесь ничего не обещает, и двери открываются не тогда, когда ждёшь. За сорок минут можно выучить наизусть плакат про инсульт на стене напротив. Я выучил. Толян звонил дважды по ангару, и дважды я отвечал ему шёпотом, как из кино.

Врач приёмного вышла ко мне сама. Невысокая, в очках, бейдж «Наталья Михайловна» висел вверх ногами — цепляла, видно, не глядя, между двумя делами.

— Вы сын?

— Сосед.

Она кивнула мне так, как кивают родственникам, которые довезли вовремя и на этом свою часть работы сделали.

— Перелома нет. Трещина восьмого ребра и ушибы. Хуже другое. Сутки без воды в её возрасте — кровь густеет, почки работают на износ. Цифры я ей показала, она их прочла быстрее, чем я рот открыла. Полежит у нас, капельницу поставили, дальше посмотрим.

— Надолго она у вас?

— До понедельника точно. — Она сощурилась. — А я вас знаю. Вы таксуете? Меня зимой с ночной везли, я уснула, а вы у подъезда ждали, счётчик выключив.

— Бывает, — сказал я. — Какая палата?

— Пятая. Только недолго.

Она лежала под капельницей, маленькая на казённой подушке, и свободной рукой разглаживала одеяло — по одной и той же складке, раз за разом. Рука с иглой лежала поверх одеяла ладонью вверх, и на сгибе уже темнел пластырь.

— Врач говорит, до понедельника, — доложил я.

Она кивнула, будто услышала прогноз погоды на чужой город.

— Геночка. Ты утюг проверь. Я вроде выключала, а вроде и нет, у меня теперь не голова, а решето.

— Проверю.

— И огурцы. Они на балконе в ящиках, им через день воду, а по жаре и каждый день. День пропустишь — пиши пропало.

— Полью.

— Герань только не заливай. Она не любит. По чуть-чуть, с краю.

Список выходил длинный, до понедельника и дальше. Домой в этом списке она не возвращалась ни разу. Чёрный провал висел над подушкой там же, где висел над кухонным табуретом, и на слове «до понедельника» стал глубже. Про рёбра я, выходит, гадал зря. И про голову тоже.

— И вот ещё что. — Она поймала мою ладонь. Пальцы у неё были лёгкие и прохладные. — Ты Бароныча сегодня одного не оставляй. Не насовсем, что ты, я всё понимаю, у тебя девушка твоя. Одну только ночь. Он ночью один не умеет, его мой покойный всю жизнь под бок пускал, а я ругалась, что балует. Вот и доругалась.

— Не оставлю. Сегодня он ночует у меня.

Она отпустила ладонь не сразу.

В коридоре я отошёл к окну, за которым стемнело до синего, и набрал номер, который она запретила набирать. Ещё в палате запретила, отдельно: не надо Зою дёргать, у неё своих забот полон дом. Номер этот жил еще у Гены в телефоне года три — «на всякий случай», сказала тогда она сама. Случай наступил.

— Да? — Голос был молодой и усталый, на фоне кухонных звуков.

— Зоя, здравствуйте. Я Геннадий, сосед вашей мамы с Ворошилова. Вы не пугайтесь, она жива и в сознании.

— Что с мамой.

Вопросительного знака там не было. Я рассказал — про шкаф, про сутки на полу, про трещину и про капельницу. Она не перебивала. Слышно было, как выключилась вода и щёлкнула дверь.

— Так. Завтра с утра я в Серпухове. Заберу её к себе, в Коломну — у меня первый этаж и поликлиника через дорогу. Это не обсуждается. Ни с вами, ни с ней.

— Она просила вас не дёргать.

— Она сорок лет всех просит её не дёргать. — Голос сел и тут же собрался. — Я же в воскресенье звонила. Всё хорошо, огурцы взошли. Огурцы у неё взошли… Продиктуйте отделение. И спасибо вам скажу завтра, глазами. По телефону такое не говорят.

В палате я сел на краешек стула.

— Я позвонил Зое. Завтра она приедет и заберёт вас к себе, в Коломну.

— Да что ж ты… — Она прикрыла глаза. — Зачем, Геночка. У неё же работа. Я же просила.

— Просили. Я сделал наоборот. И говорю вам это в лицо, чтобы вы знали, на кого сердиться.

Она поджала губы и отвернулась к штативу капельницы. А поверх серого, сквозь черноту, протянулась салатовая полоса, тонкая, в палец шириной. Сердилась она ещё минуты две. Полоса за это время никуда не делась.

На Ворошилова я приехл уже в темноте. Утюг был выключен и холоден. Огурцы я полил из ковшика, герань — с краю. Защёлку прикрутил на место — шурупы встали в разбитые дырки вполсилы, но встали. Барон ждал меня в прихожей сидя, с поводком в зубах. Всё, что можно решить за человека, он уже решил.

К шлагбауму мы подъехали в одиннадцатом часу, по мокрому асфальту — гроза, обещанная радио, прошла здесь, не доехав до Серпухова. Охранник Тимур, с которым мы в феврале вдвоём выталкивали из сугроба заглохшую «газель» доставки, посветил фонариком на заднее сиденье.

— Геннадий Дмитриевич. А этот товарищ по какому пропуску?

— По устному. Гость.

— В программе нет графы «гость с хвостом». — Тимур поскрёб подбородок. — Впишу как оборудование.

— Пиши «груз, тридцать килограммов». Не соврёшь.

Барон в знак согласия дохнул ему на фонарик.

Дальше был светлый ковёр. Лапы после дождя я вытирал в прихожей своей же футболкой из спортивной сумки, стоя на коленях, и Барон принимал процедуру благосклонно, как в хорошей парикмахерской. До гостиной он всё равно донёс на подушечках ровно столько, чтобы отметить маршрут.

Лера спустилась со второго этажа и оценила композицию — я на коленях и тридцать килограммов счастья.

— Вижу новый актив. Незапланированный.

— Временный. На одну ночь.

— На одну ночь? — Она обошла Барона по дуге делового осмотра. — К нам в офис однажды принесли котёнка на выходные. Он теперь в штатном расписании.

Барон подошёл к ней, сел и подал лапу. Этому его при мне не учил никто и никогда.

— Так, — сказала Лера. — Подкуп должностного лица при исполнении.

— Он со всеми так, — соврал я.

Лапу она, между прочим, пожала.

Кормили гостя тем, что было. Корм в этот дом никто никогда не покупал.

— Он вообще ест человеческое? — спросила Лера.

— Он ест всё, что не приколочено. Гречка с курицей осталась?

— Осталась. — Она достала салатницу, посмотрела на неё, на Барона, снова на салатницу. — Гостевой сервиз. Будем считать, у нас гость.

Гречку с курицей Барон смёл в четыре приёма и вылизал салатницу до того же сухого блеска, что и свою миску дома. Я отвернулся к чайнику.

Потом он пошёл принимать дом. На диван запрыгнул без разведки и лёг ровно по центру.

— Отметь, — сказала Лера. — Зашёл сразу с центра, без запасных позиций. Тебе на переговорах есть чему поучиться.

— Он не в курсе, что так нельзя.

— Поэтому у него и получается.

С дивана его никто не гнал, но камин он оценил выше — сполз сам, улёгся на ковре мордой к решётке и вздохнул так, будто выплатил за этот камин ипотеку и теперь просто живёт.

— Смотри-ка. Место он себе уже выбрал.

— Не мешай, — сказала Лера. — Он размещается.

Про Тамару Ильиничну я рассказал, пока мы мыли посуду, — она мыла, я вытирал и ставил на полку, куда она показывала подбородком. Про шкаф и защёлку, про сутки, про батарею, в которую стучали, про Зою. Один раз Лера выключила воду, чтобы не переспрашивать, — на сутках.

— А дочь где была?

— В Коломне. Звонит по воскресеньям.

— По воскресеньям, — повторила она и снова открыла воду.

Больше про Зою она не спрашивала. Про то, почему я вообще свернул от почтовых ящиков к чужой двери, я сказал коротко: услышал, как воет пёс. Это была правда. Не вся.

Чай она налила мне не спрашивая и подвинула сахар — я его не прошу, но она подвигает всегда, на всякий случай. Потом допила свой, посмотрела на ковёр у камина, где Барон делал вид, что спит, и сказала другим голосом — каким подают не вердикты, а заявки:

— Пусть спит в спальне, на полу с твоей стороны. Я всегда хотела большую собаку, с детства просила, а мама говорила — от них шерсть и обязательства. И купила рыбок.

— И как рыбки?

— Сдохли через месяц. Гулять с ними было неинтересно. — Она прищурилась. — Я с третьего класса о собаке мечтала.

Барон открыл один глаз, снялся с ковра и ушёл в спальню первым — проверять, где там пол с моей стороны.

Свет мы погасили в первом часу. Барон повозился у кровати, устраиваясь, стукнул хвостом по полу и затих.

— Завтра купим ему корм, — сказала Лера уже из темноты.

Слово «завтра» я оставил без поправок. Рядом с Бароном дом молчал для меня по-настоящему — ни фона посёлка, ни чужих искр за стенами. Тишина стояла такая, какой не бывает даже в Дубках. В этой тишине хорошо думалось, и думал я о двух вещах.

Первая — Ворошилова. Квартиру можно отдавать хозяевам хоть с июля. Я говорил себе, что держу её под дела, а держал из-за двора. Только двор держал не я. Двор держали Тамара Ильинична с Бароном да Виталик со своим «выйду по звонку». Двоих из этих троих там скоро не будет.

Вторая — телефон. Я прикинул трезво, без ночных страхов. Законная прослушка — это судебная санкция и возбуждённое дело по статье подходящей категории. Ни под одну графу я не подходил, я проверил себя по каждой, как проверяют на ночь замки. Выходило — вряд ли. Сомнение от этой арифметики меньше не стало. С Ройтманом надо говорить, и не по телефону. Завтра.