Глава 15

Без десяти шесть Барон поднял дом.

Сделал он это без единого звука. Подошёл с моей стороны кровати, положил морду на край. Дышал. Будильник можно выключить, тридцать килограммов ожидания у подушки — нет. Я открыл один глаз. Casio показывали 5:52.

— Это к кому? — спросила Лера из-под одеяла.

— К поликлинике. Тамара Ильинична сорок лет вставала к первой смене. У него в голове приём с семи.

— Передай, что здесь частная практика. С девяти.

Барон вильнул хвостом и пошёл к двери. Переговоры он считал закрытыми.

Посёлок в шесть утра жил жизнью, о которой я ничего не знал. На газонах шипели поливалки. У седьмого дома садовник в наушниках ровнял и без того ровный куст. Навстречу нам вышла женщина с корги. Корги был одет — жилетка с капюшоном.

— Ой, а ваш совсем раздетый, — сказала женщина.

— Он из Серпухова.

— А-а-а-а. — Она подтянула капюшон своему.

Барон и корги обнюхались, коротко и деловито — так здороваются двое командированных, столкнувшись у гостиничного лифта в чужом городе. Разошлись без сожалений.

У шлагбаума Барон сунул нос в окошко будки и вышел оттуда с половиной печенья. Пропускной режим работал в одну сторону.

Дальше мы шли одни, и посёлок молчал для меня по-настоящему. Ни фона за заборами, ни искр от будки охраны. Я шёл, как ходят в наушниках, забыв включить музыку, и поймал себя на том, что улыбаюсь без причины. Причина трусила рядом на поводке.

Мы дошли до конца улицы, где посёлок кончался сеткой и полем. За сеткой лежал туман, по колено. Барон сунул нос под сетку, вдохнул поле целиком и посмотрел на меня с уважением — такого он от этого места не ожидал.

На обратном пути нас обогнал сосед на электросамокате, с далматином на поводке. Далматин бежал в кроссовках. Барон проводил его и обернулся ко мне.

— Не спрашивай, — сказал я. — Сам не понимаю.

За завтраком Барон лёг под стол и устроил морду на моём тапке.

— Со стола не кормим, — сказала Лера. — Это позиция.

Через пять минут позиция выдала ему кусок сыра. Я сделал вид, что смотрю в окно.

— Корм привезут к обеду, — сказала Лера, листая телефон. — Мешок, двенадцать килограммов. Меньше брать бессмысленно, собака крупная.

— В десять у меня звонок с Ташкентом, — сказала Лера. — Ты вечером как?

— Буду. С новостями.

— С какими?

— Вечером и узнаешь. Я их пока сам не все знаю.

Это было честно процентов на семьдесят.

Уже в дверях, с ключами в руке, я обернулся. Лера чесала Барона за ухом и говорила ему что-то вполголоса, как инструктируют нового сотрудника, пока начальство не слышит. Слов я не разобрал. Барон слушал.

В десятом часу мы с Бароном въехали в Москву. Ройтман ответил мне ещё ночью, в четверть второго: «В одиннадцать. Телефон можете оставить в машине, раз у нас такое настроение».

Машину я поставил во дворе на Тверской, в тень, окна приоткрыл на два пальца, миску с водой устроил в ногах у заднего сиденья. Барон положил морду на подлокотник и остался караулить воду.

Ройтман слушал меня семь минут, не перебивая, — так слушает врач пациента, который явился со своим диагнозом из интернета: терпеливо и с твёрдым намерением диагноз отобрать. Я выложил всё. Мой звонок ему про материал Анны Игоревны. Двое в костюмах у главреда и вопрос про готовность. Про готовность знали трое.

— Всё? — спросил он.

— Всё.

— Тогда начнём с арифметики. Законная прослушка — это судебная санкция по возбуждённому делу, а дело должно тянуть на категорию. Где здесь вы?

— Нигде.

— Нигде, — согласился он. — Незаконная бывает, спорить не стану. Но не про вас.

— Почему?

— Потому что дорого.

Он снял очки и положил их на стол дужками вниз.

— Техника, Геннадий, требует санкции, бюджета, отчёта и начальника, который за всё это распишется. Человек не требует ничего. Он рассказывает сам, добровольно, и бумаг после себя не оставляет. Там, где есть решение за ноль рублей, смету не подаёт никто.

За окном гудела Тверская. Я послушал её с полминуты.

— Мне от вашей арифметики должно было полегчать?

— Нет. Полегчало бы от прослушки: техника — это чужие и далеко. А человек — это близко. Человек сидит там, куда его пускают без пропуска.

Ночью я перебирал санкции и категории статей и был доволен своей трезвой арифметикой. Графы «человек» в ней не было. В прошлой жизни аналитика с такой моделью я уволил бы до обеда.

— Кроме вас и редактора, я не говорил никому.

— Вы считаете тех, кому говорили. — Он подышал на стёкла и протёр их платком. — Посчитайте тех, кто мог слышать. Где вы говорили и при ком. Список перестанет быть коротким. И меня из него не вычёркивайте — я в таких списках состою по должности.

— Кто это?

— Не знаю. — Платок он сложил вчетверо, не торопясь. — Второе «не знаю» за неделю, Геннадий. Я вам говорил: это не мой жанр. Когда я начинаю повторяться, барометр падает.

— Анне Игоревне что передать?

— Ничего. Она свои выводы сделала раньше вас: материал перевезла, сроки оставила. Работайте, только без телефона.

— И что мне делать?

— Стратегия в одно предложение: всё важное — лично, телефону — погоду и расписание. — Он надел очки. — Да, Елена Викторовна попросила перенести встречу на начало недели.

Считать слышавших я начал ещё на его лестнице и бросил на втором пролёте. Считалка выходила поганая — в неё попадали места, где я живу и работаю.

До машины было метров тридцать. За десять шагов городской фон обрезало, как дверью серверной. Барон сидел над миской. Воду он отстоял.

— Едем домой, — сказал я ему. — Точнее, едем. С «домой» разберёмся к вечеру.

В Серпухов мы въехали в третьем часу. По дороге я заскочил на Ворошилова — полить ящики на балконе сто третьей. Снял с плети три первых огурца, с мизинец, и увёз с собой. Барона я оставил на больничной парковке под липой и пошёл в отделение.

В коридоре мне кивнула вчерашняя Наталья Михайловна. Бейдж сегодня висел ровно.

Тамара Ильинична лежала в своей палате.

На ней была казённая рубашка в мелкий синий ромбик, на два размера больше, рукава подвёрнуты в четыре оборота. Вместо пучка — косынка, узлом надо лбом. Шпильки остались дома. Из её собственного при ней были часики на цепочке да стакан с васильками на тумбочке, накрытый блюдцем. Пластырь на сгибе руки был свежий — капельницу на сегодня она уже отстояла.

— Геночка. — Она подвинулась, освобождая край кровати. — Садись. Разговор есть, а сил на подходы нет. Так что без подходов.

— Я огурцы принёс. Ваши. Первые пошли.

— Вот и погляжу на них. — Она взяла пакет, заглянула внутрь, свернула и положила рядом с подушкой. — Как Бароныч ночь перенёс?

— Спал у кровати. В шесть поднял весь дом. По первой смене.

— Порядок помнит. — Она разгладила косынку. — Ну слушай. Я к Зое поеду, Геночка. Насовсем.

Я приготовился спорить ещё в коридоре. Заготовки были — сиделка, соцработник, я через день, Виталик рядом. Спорить я не стал, когда присмотрелся. Вчерашней черноты над ней не было. Стояло сапфировое, глубокое, с морской солью под языком, а по краю — ровное зелёное. Цвет принятого решения.

— А квартира? — только и спросил я.

— Постоит квартира. Зоя потом решит, ей виднее. — Она сложила руки поверх одеяла. — Ты дальше слушай.

— Слушаю.

— Я всю ночь считала, тут не спится, лежи да считай. И посчитала по-своему, по-медицински. Сутки, Геночка. Сутки я лежала на полу в доме, где меня каждая собака знает. Вытащил меня не дом. Вытащил ты, случаем. А случай — не система, на него второй раз не загадывают.

— Зоя знает?

— Зоя с утра знает. Думаешь, удивилась? Она этого восемь лет ждала. — Тамара Ильинична посмотрела в окно. — Теперь про Барона.

Я сел ровнее.

— Зоя его не возьмёт, и не смей думать про неё плохо. У неё трехкомнатная на пятерых и сменная работа. Младший от шерсти чихает. Везти туда такого пса — мучить пса.

— Найдём выход. Есть же…

— Не перебивай. Я не договорила.

Она разгладила одеяло по складке. Взяла стакан и отпила. Поставила на блюдце. Я смотрел на её руки. Ладони у меня взмокли, и я прижал их к коленям.

— Возьми его себе, Геночка. Совсем возьми. Только ты — и никому потом не отдавай, ни в какие добрые руки. Он у меня от Николая остался. Теперь пусть от меня остаётся тебе.

Я кивнул. Говорить сразу не взялся — не был уверен в голосе.

Дальше она командовала, как диктуют в аптеку список, составленный за бессонную ночь, — по пунктам, ничего не пропуская. Поводок Николая — в прихожей на крюке, брезентовый, с латунным карабином, капроновых он не признавал. Миска пусть едет его старая, из чужой он ест неохотно. И карточку взять с серванта, где Николай с Бароном-щенком на Оке.

— Она подписана, — сказала она. — Николай всё подписывал. Говорил: память дырявая, а химический карандаш — нет.

— А герань?

— Герань Зоя увезёт. Огурцы доедайте с Виталиком, чего им пропадать. — Она посчитала что-то по пальцам, по одному ей известному списку. — Всё вроде. Богатая была жизнь, а поручений на пару минут.

— Всё заберу.

— И приведи его сейчас. Под окно, вон газон. Внутрь с собаками нельзя, я узнавала.

Окно её палаты выходило на газон в одуванчиках. Когда я подвёл Барона по кромке, она уже стояла у подоконника, держась за него обеими руками. Рама была распахнута настежь.

Барон нашёл её сразу. Хвост пошёл кругами, он потянул поводок и встал бы лапами на отлив — я удержал. Она наклонилась, насколько пустили рёбра, и говорила ему тихое, из чего до меня долетало только «глупый» и «вот же я».

Потом Барон сел. Посмотрел на неё. Оглянулся на меня — и снова на неё. Он ждал команды, после которой всё встанет на свои места, — у собак есть такая команда на всё. Ни у неё, ни у меня этой команды не было.

— Служи, Барон, — сказала она. — Иди.

От окна она отступила первой.

Барон остался сидеть и смотрел на пустой проём. Потом встал и пошёл к парковке сам, не оглядываясь, и мне осталось идти следом. В машину он забрался тяжело, по-стариковски, хотя стариком не был.

На заднем сиденье он улёгся не сразу. Сидел и смотрел в окно на серый корпус, на дверь, из которой выходили люди — всё не те. Я завёл мотор. В зеркале Барон один раз широко, со скулящей нотой, зевнул. Собаки так делают, когда не знают, куда девать то, что с ними происходит.

У подъезда на Ворошилова стоял серый «Ларгус» с коломенскими номерами, обе задние двери распахнуты.

Зою я представлял неправильно. По вчерашнему голосу я собрал её из двух деталей — усталости и командирского «это не обсуждается» — и представлял себе крупную женщину, из тех, что останавливают маршрутку между остановками одним взмахом руки. Из подъезда вышла маленькая, сухая, в очках на шнурке. Материна порода была в ней вся, до подбородка.

— Вы Геннадий. — Она вытерла ладонь о джинсы и подала. — По телефону вы старше казались.

— А вы громче.

— Громкость у меня от усталости. Не обращайте внимания. — Она мотнула головой на подъезд. — Идёмте. Там работы на четыре руки.

Сто третью было не узнать. Середину комнаты занимали коробки, на кухне штабелем стояли банки с антресолей — трёхлитровые, под огурцы, десятка четыре, ни разу не пригодившиеся. Зоя заворачивала чашки в газету, по одной.

— Сервиз берём весь, — сказала она через плечо. — Он ещё бабушкин. Мама без него не поедет, я знаю, что говорю.

В коробку с посудой она сунула газетный свёрток и придавила его полотенцами.

— Шпильки её, — сказала она, поймав мой взгляд. — И зеркальце. Она без пучка себя одетой не считает, а там попросить постесняется.

Половину кухни она оставляла. Плиту не трогать, холодильник не трогать.

— Кастрюли эти она сто лет не… — Зоя осеклась и положила половник в коробку. — Берём.

Виталика я набрал сам. Через четыре минуты он стоял в дверях в тельняшке, оглядел фронт работ и взялся за тяжёлое. Шкаф мы подняли с ним вдвоём и поставили к стене. С первой попытки.

— К ней съездить-то можно? — спросил он, отряхивая ладони.

— Можно. Пятая палата.

— Заеду. Она мне палец зашивала в позапрошлом году — со стройки пришёл, в травме очередь. Взяла и зашила, дома. Руки — во. — Он показал большой палец со светлым швом поперёк подушечки.

К третьей ходке на лестнице появился Юра из сто седьмой, что над Тамарой Ильиничной. В январе я прикуривал его «Ниву» в минус двадцать семь, с тех пор мы здоровались. Сегодня он не поздоровался. Брал коробки и глядел вниз — так сдают в кассу найденный чужой кошелёк. Ходок он сделал больше всех.

К четырём сестрин «Матиз» привёз из Пущино Валерьича. Коляска встала у лавочки, на вытертое место. Про шкаф и про сутки ему уже рассказали, это было понятно по тому, что он ни о чём не спросил. Смотрел, как мы грузим. Потом подозвал меня.

— Палата какая?

— Пятая. Приём с четырёх до семи.

— Пятая. С четырёх до семи. — Он записал в телефон, медленно, одним пальцем. — Банки мне неси. Те, что останутся. Под рассаду сгодятся.

Банки мы с Виталиком сносили в два приёма и ставили к его коляске. Валерьич пересчитал их, как принимает тару приёмщик стеклопункта, и велел десяток отнести Юре — у того тёща солит. Юра услышал, кивнул и унёс свой десяток молча.

Барон лежал в тени у его коляски и на погрузку не реагировал. Двор при нём был для меня выключен целиком — читать, кто чего сегодня стоит, было нечем. Пришлось, как все люди, — по спинам и по числу ходок.

В перерыве Зоя присела на подоконник, сдвинув газеты.

— Вы же вчера подумали: дочь в Коломне, звонит по воскресеньям. — Сказала она это не мне, а коробке, которую заклеивала. — Я её восемь лет к себе зову. Комнату держу. Кровать ей купила и у окна поставила, чтобы со светом, она свет любит. А она каждый раз одно: у меня Баронч, у меня огурцы, работа и кто к Николаю на кладбище ходить будет. Я уже не знала, что её ко мне привезёт. Вот. Шкаф привёз.

Вчера на кухне мы с Лерой обменялись этим «по воскресеньям», как приговором. Суд вышел скорый. И неправый.

— Собаку она мне отдала, — сказал я. — Насовсем.

— Знаю. — Зоя заклеила шов и разогнулась. — Утром так и сказала: с собакой решу, у собаки теперь Геночка. Такое её «решу» я за жизнь слышала раза два. Теперь три.

Поводок Николая висел в прихожей, на своём крюке. Брезент посередине светлел — там годами брала рука. Фотографию с серванта Зоя подала мне сама, стеклом к себе. На обороте химическим карандашом стояло: «Барон, 4 мес., Ока».

Перед отъездом я снял со связки ключ от сто третьей и отдал ей. Она взяла его и посмотрела мне в лицо. Ничего не говорила. Вчера в трубке она предупреждала, что будет именно так.

Гружёный «Ларгус» осел на задних пружинах. Со двора Зоя выезжала медленно, обходя колдобину у второго подъезда, которую здешние объезжают не глядя. Научилась с первого раза.

В тридцать седьмую я поднялся в шестом часу, готовясь к долгим сборам. Прикидывал антресоли и комод — вечер работы, не меньше. Уложился в полтора часа, из которых минут тридцать я доставал свои тайники. Всей моей здешней жизни набралось на две сумки и пакет. Сумки встали у двери и места почти не заняли.

В сумках лежало обычное: одежда, бритва, зарядки, папка с бумагами по ИП, ноутбуки. В пакет ушла кружка, из которой я пил здесь чай всё это время, и будильник, ни разу не заведённый, — я всегда просыпался раньше него. Кружку я брать не собирался. А вот кактус я забрал.

Раиса Егоровна приехала к семи, с хозяйственной сумкой, в кофте, застёгнутой на все пуговицы. Поднялась пешком, отдышалась на площадке. Мы виделись всего несколько раз. Деньги уходили на карту, вопросов не возникало.

Она прошла по комнатам, щёлкая выключателями и трогая краны — так пробуют языком зуб, который давно не болит, но помнится.

— Кран-то новый, — сказала она из ванной.

— Поменял недавно. Капал.

— Мама с ним тридцать лет воевала. Прокладку сменят, месяц тихо — и опять. — Она вышла, вытирая пальцы о край кофты. — А вы поменяли и молчали. Чек бы принесли, я бы вычла.

— Да ладно вам.

В комнате она открыла окно, выглянула во двор, закрыла. Постояла у стены, где на обоях остался светлый прямоугольник.

— Сервант тут стоял, мамин. Я его в девяносто восьмом продала, когда… — Она махнула рукой.

Выходя из квартиры, я оглянулся…

Вечернее солнце лежало на полу пустой комнаты ровным жёлтым куском — мебель не мешала ему доходить до плинтуса.

Я посмотрел на топпер. На этой пружине только попав в Гену, я до рассвета изучал чужой потолок, как карту незнакомой местности. За этим столом считал копейки до пятницы и радовался, когда сходилось в ноль. На этой кухне до утра учился Гениной подписи — по паспорту, на газетных полях, пока рука не перестала врать. Сюда принёс первые деньги «Диагноста». И здесь же впервые услышал сквозь пол, как внизу скулит собака.

Пакет я взял под мышку, вышел на площадку.

Во дворе Раиса Егоровна спустилась следом. Я снял со связки оба ключа от тридцать седьмой и положил ей в ладонь. За один день связка похудела на два адреса. Остались сервис да дом.

— Спасибо вам, — сказала она и спрятала ключи в кошелёк, в отделение для мелочи, и защёлкнула его.

Барон спал на заднем сиденье, уронив морду на сумку с моими вещами. В голове у меня тихо и заплачено за эту тишину не мной.