Глава 20

Спор с самим собой я начал на выезде из Серпухова, и к Чехову счёт был не в мою пользу.

Доводы у обеих сторон стояли давние, обкатанные. Ехать надо, потому что сегодня в зале двести четырнадцать чужие люди по бумагам решают, жив я или мёртв, и узнать это хотелось глазами, из коридора, по лицам выходящих и их аурам. Ехать нельзя, потому что в этом коридоре может стоять Иван. У Ивана ко мне и так вопросов на толстую тетрадь. Таксист Петров, случайно находившийся у здания суда в день слушания по Викторову, — это уже вопрос без тетради, это вопрос в лоб.

Аналитик внутри меня разложил это пока я выезжал из Серпухова. Картотека суда открывается с телефона. Итог заседания встанет в карточку строчкой к вечеру, самое позднее — завтра утром. Да и дело то само по себе громкое — журналисты, корреспонденты — к вечеру будет все общедоступным. Подробностей строчка не даст, лиц не покажет, эмоций Каспаряна через стенку я оттуда не почувствую. Ну так я их и из машины на парковке не почувствую, радиус у меня метров десять, а до зала двести четырнадцать метров сто и три этажа.

Всё это я знал. И все-равно ехал.

За Чеховом я сдался и свернул на заправку. Взял на кассе воду, вышел, прошёлся вдоль машины туда-сюда, как ходят у роддома. Асфальт уже грелся, над колонками дрожал воздух. Умный человек, подумал я. Два образования, годы переговоров на девять нулей, репутация человека, который просчитывает оппонента до третьего хода. Едет смотреть на закрытую дверь, за которой его хоронят. Потому что не может не ехать. Гена внутри меня хотя бы честно сказал бы: душа просит. Аналитик полчаса строил обоснование.

Не нужно мне туда. Вот и весь анализ.

Я допил воду и упёрся взглядом в собственный капот. Белая «Киа». Хорошая рабочая машина. Вопрос был в другом: почему я до сих пор на ней.

Деньги на замену есть. Сервис давал столько, что Галина Петровна на прошлой неделе, поджав губы, объявила: с оборотами по итогам года выходим за порог, готовьтесь, со следующего квартала будем возиться с НДС. Произнесла она это тоном врача, сообщающего о возрастном. Плюс крипта, которую я продолжал снимать аккуратными порциями. По совокупности я мог заехать в салон и выехать оттуда на чём угодно, хоть сегодня.

А таксовать на чём? Клиент эконома в новый «крузак» не сядет, а сядет — будет всю дорогу молчать и коситься. Мой интерфейс кормится с разговоров, и системное уведомление выразилось предельно ясно: перестанешь возить людей — останешься глухим. Должностная инструкция, пункт первый. Выходило, что «Киа» у меня служебная, выданная мирозданием, и менять её мироздание не спешит.

Ладно. Эти мысли я решил обдумать потом, в очереди из спокойных дней, если такая когда-нибудь соберётся.

Я сел за руль и включил поиск заказов. Раз уж всё равно стою посреди рабочего дня на трассе — поработаем на интерфейс. Может, пока катаюсь, и суд пройдёт, и строчка в карточке появится.

Заказ выпал буквально через две минуты. Чехов — Домодедово, подача через четверть часа. Я посмотрел на адрес и почти улыбнулся: пятнадцать километров назад, а потом по бетонке на восток, в сторону от Москвы. Заказ уводил меня от суда физически, по геометрии. Спасибо, сказал я приложению. Хоть кто-то в этой истории на моей стороне.

Двор в Чехове был из типовых: три пятиэтажки буквой «П», тополя выше крыш, на верёвке между ними чьё-то постельное. Я встал у второго подъезда, отбил в приложении «на месте» и опустил стекло.

Сигнал из подъезда дотянулся до меня раньше пассажира. Срезанный дверью и стеной, вполсилы, но читаемый: серый фон, плотный, слежавшийся, как небо в ноябре. По серому шли салатовые пятна — облегчение, ясное, свежее. А по нижнему краю всё это обводила болотная кайма, тёмная, вязкая. Во рту у меня встали разом мокрый асфальт и тина.

Я посидел, прислушиваясь. Пара была странная. Облегчение и вина ходят вместе редко, у них тяжёлая совместимость: одно другое обычно съедает. А тут они лежали слоями и не спорили, притёршиеся, годами, видно, живущие в одном человеке.

Дверь подъезда открылась. Вышел мужик — мой ровесник плюс-минус, крепкий, с выгоревшими бровями на тёмном от загара лице. Загар был нестоличный, севший глубоко, по самые морщины у глаз. На плече у него сидел баул защитного цвета, размером с меня. Плечо под этим баулом не гуляло, шёл мужик ровно, и по ровности видно было, что собран баул далеко не в первый раз и вес его давно измерен спиной. Следом из подъезда вышла женщина в домашнем, сложила руки на груди и осталась стоять на верхней ступеньке.

Я выбрался наружу и поднял крышку багажника. Внутри лежал мой собственный ящик с ключами, я подвинул его к правому борту, освобождая место.

— Я сам, командир. — Голос у него шёл низом, с песком. — Там железо, коробку тебе помну.

Баул опустился в багажник, и по кузову прошёл глухой удар — что-то стальное, уложенное между свитерами. Женщина в это время стояла шагах в двух от заднего крыла, и на несколько секунд она попала в мой радиус вся, без стенок и дверей. Поверху у неё шёл обычный будний фон, дела на день, ничего примечательного. А под этим фоном, глубоко, тянулась тонкая сапфировая нить, и на вдохе мне досталось океанской холодной глубины, от которой сводит нёбо. Светлая тоска. Женщины с таким фоном стоят на ступеньках и ждут обратно, годами, и фон у них не выцветает.

— Всё, Наташ, — сказал он, не оборачиваясь. — Иди в дом, чего на ветру стоять.

— Позвони, как сядете.

— Позвоню, как обычно. Замок на балконе я подтянул, там теперь до упора доводить надо, а то опять хлопать будет.

— Хорошо.

Он приобнял её одной рукой, второй погладил ее по волосам. Она прижалась щекой к его куртке, постояла секунду и сама отступила на ступеньку выше. Он сел вперёд ко мне, потянул дверь на себя и, ещё не устроившись как следует, вытащил телефон. Большим пальцем прогнал экран вниз, до кнопки регистрации.

Я тронулся. На выезде из двора глянул в зеркало. Женщина осталась стоять на верхней ступеньке, руки так и сложены, и смотрела нам вслед. Она стояла, когда мы проехали тополя, и стояла, когда я поворачивал на улицу. Пассажир мой в это время двигал пальцем посадочный талон.

Я отметил это себе. Пока просто отметил.

Салон сделал своё дело быстро. В замкнутой коробке его фон набрал плотность за первый километр: серое разлилось по всему объёму, ровное, без просветов, и мокрый асфальт лёг мне на нёбо всерьёз. Салатовые пятна плавали поверху. Болотная кайма никуда не делась.

— В отпуск? — спросил я, выруливая на бетонку.

— На работу. — Он смотрел в окно. — Вахта. Уренгой, а оттуда ещё вертушкой два часа, на месторождение.

— Долго добираться.

— Да уж привык. Двенадцатый год летаю.

Он отложил телефон и повернулся вполоборота — оценил торпедо, приборку, прислушался к движку на разгоне.

— Ухоженная у тебя машина. Пробег какой?

— Двести скоро.

— По звуку не скажешь. Сам обслуживаешь?

— У меня сервис свой. Небольшой. Таксую для души.

— О как. — Он посмотрел на меня уже с интересом. — А я по железу тоже. Механик, тяжёлая техника. «Уралы», вездеходы, дизеля всякие. У нас там если колонна встала в минус сорок — звонят мне, среди ночи, и это правильно, потому что больше некому.

Сказал он это без хвастовства, буднично, как сообщают должность. Но серое у него на этих словах чуть отступило, и сквозь него мигнуло тёплое, почти золотое. Мигнуло и погасло.

— Вылет во сколько? — спросил я.

— В пятнадцать десять. К вечеру дома буд… — Он запнулся на половине слова. — Ну, там. На месте.

Я промолчал. Оговорка легла на стол сама, разворачивать её было рано. Человек, который двадцать минут назад вышел из квартиры, где его обнимала жена, сказал «дома» про балок за полярным кругом. Я вёл машину и держал эту оговорку на языке вместе с тиной.

Минут через десять у него зазвонил телефон. Стандартная мелодия, на экране — «Наташа».

— Да. — Пауза. — Взял. Во внешнем кармане, сверху. — Пауза. — Ну сказал же. — Пауза, короче прежних. — Ну всё тогда. И ты.

Двадцать секунд, я засёк по навигатору. Он убрал телефон в нагрудный карман и снова отвернулся к окну. А я сидел и переваривал то, что показал интерфейс за эти двадцать секунд. Ничего он не показал. Ни лимонной ряби, ни ржавого раздражения, ни единого всплеска. Серый регламент от первого «да» до последнего «и ты». Они не ссорились. Хуже: им было не о чем. Двенадцать лет расстояния отжали из разговоров всё, кроме «взял» и «позвони, как сядете».

— Дома-то сколько пробыл? — спросил я.

— Месяц. У нас шестьдесят через тридцать.

— Пролетел, поди, месяц.

Он не ответил сразу. Пальцы его прошлись по колену, разгладили штанину.

— Длинный получился, — сказал он.

И услышал сам, что сказал. Я увидел это по тому, как он замер, и по тому, как болотная кайма внизу его фона качнулась и пошла вверх, густея.

— Длинный месяц дома, — повторил я нейтрально. — Это вы сейчас сами сказали, я за язык не тянул.

— Да ну тебя, командир. — Он усмехнулся, криво. — К слову пришлось.

— К слову приходит то, что лежит близко.

Он посмотрел на меня. Внимательно, уже без усмешки — так смотрят на человека, у которого заметили погоны под гражданкой.

— Ты из этих, что ли? Психолог подрабатывает извозом?

— Механик подрабатывает извозом. А в механике как: слышишь стук — лезь и ищи, откуда. Пока стучит тихо, ремонт стоит копейки.

Разговор пошёл на его языке, и на своём языке он отвечать умел. Помолчал, глядя на бетонку и на попутную фуру, которую мы догоняли третью минуту. Салатовые пятна у него качнулись поверху, а снизу к ним поднялось болото, и я приготовился слушать.

— Первые дня три дома — праздник, — сказал он наконец. — Наташка стол собирает, Полинка вокруг крутится. Соседи заходят, шашлыки, всё как у людей, я мангал раскочегарю и стою при нём как министр. А на четвёртый день просыпаюсь в шесть, организм по вахтовому времени звенит, и хожу по квартире в носках, чтоб никого не разбудить. И знаешь, чего я в это время делаю?

— Чего?

— Ничего. Вот в этом вся и штука, командир. У них там всё работает. Кран не течёт, розетки не искрят. Наташка за двенадцать лет дом так наладила, что мне в нём приложиться некуда. Я весной смеситель на кухне поменял, сюрприз хотел сделать, старый ещё с зимы подтекал. Так она расстроилась. У неё, оказывается, мастер был заказан, с гарантией, по акции какой-то. Я ей своим сюрпризом график поломал.

Он попробовал хмыкнуть, но воздуха на это не хватило, и вышел один короткий выдох носом.

— А дочка? — спросил я. — Полина, да?

— Полина. Одиннадцать ей.

Серое на имени дочери дрогнуло и разошлось, и сквозь него опять пошло тёплое, только теперь тёплое отдавало горчинкой, как перестоявший чай.

— Она хорошая девочка, тихая. Зайдёт в комнату, где я сижу, встанет в дверях и спрашивает: «А мама где?» И к маме. Я ведь рядом сижу, понимаешь, живой, руки-ноги на месте. А спрашивать она всё равно идёт к матери. У них там своя жизнь, свои шуточки домашние, я половину не понимаю, чего они смеются. Сижу за столом, они хохочут, и я тоже смеюсь, только с опозданием на такт, как по плохой связи.

Бетонка шла пустая, и я позволил себе посмотреть на него подольше, чем позволяет вежливость. Загар до самых морщин у глаз, тёмная кайма под ногтями, которую не берёт никакое мыло. Руки у меня самого были такие же в первую мою зиму в этом теле, я их тогда по вечерам разглядывал, как чужие.

— Ипотеку когда закрыли? — спросил я.

Он развернулся ко мне всем корпусом, и ремень поймал его на середине движения.

— А ты откуда про ипотеку знаешь?

— Ниоткуда. Двенадцать лет вахты — значит, она либо висит, либо висела. Иначе на такую жизнь не подписываются.

— Висела. — Он отвернулся обратно к окну. — Позапрошлой осенью закрыли. Отметили даже, Наташка торт спекла и свечку в него воткнула, как в день рождения. Смешно вспомнить.

— И на что теперь собираете?

Вот тут он завис. Воздуха он набрал, я это слышал, а слова за воздухом не пошли, и он выпустил его обратно, беззвучно.

— Ну… машину Наташке менять надо, её ведро уже сыпется, я ей осенью пороги варил. Полинке на учёбу копим, ей шесть лет до института. Деньги лишними не бывают, командир.

— Не бывают, — согласился я. — Только вы сейчас три секунды вспоминали, зачем летаете. Когда ипотека была, вы бы за полсекунды ответили.

Он молчал километра два. Болото в его фоне поднялось уже до середины, и тина у меня во рту стояла такая, что я приоткрыл окно. Не помогло, ясно, но рефлексы старше знаний.

— Я тебе одну вещь скажу, — произнёс он тихо. — Я её сегодня утром сам про себя понял и до сих пор отойти не могу. Ты чужой человек, тебе можно, ты через час высадишь и забудешь.

— Говорите.

— Я утром баул собирал. Инструмент перекладывал, свитера эти, носки шерстяные. И поймал себя — насвистываю. Настроение хорошее. Понимаешь? Я от жены и дочери улетаю на два месяца, в тундру, в минус, — и насвистываю. Двенадцать лет назад я в Домодедове чуть не ревел, честное слово, назад на стеклянные двери оглядывался, пока на посадку шёл. А теперь наоборот. Туда лечу — живой. Обратно — как на процедуры какие-то. Отбыть месяц и снова к своим. — Он потёр лицо ладонью, с силой, сверху вниз. — К своим, ты понял, нет? Своими у меня мужики в балке сделались, с которыми я по полгода в году сплю через фанерную стенку. Что ж я за отец тогда. И муж какой.

Ну вот и всё, дальше можно было не копать. Облегчение и вина у него лежали в два слоя и годами друг к другу притирались, оттого и не спорили. Летел он туда, где ему становилось легче, и грыз себя ровно за это же.

Аналитик во мне уже разобрал конструкцию по узлам и просился озвучить. Гена придержал его за локоть: с диагноза начинать нельзя, мужик от диагноза закроется и до самого терминала будет смотреть в окно.

— Как вас звать? — спросил я, хотя помнил имя из приложения.

— Денис.

— Гена. Денис, я вам сначала вопрос задам по вашей части, а потом уже полезу с советами. У вас там, на месторождении, что без вас встанет?

— Да всё встанет.

Ответил он раньше, чем я договорил, и даже плечи у него развернулись.

— Колонна на выход не соберётся. Дизельная через неделю захлебнётся, там солярка идёт палёная, фильтры надо менять с головой, а не по регламенту. Пацанов молодых я натаскиваю, они ключ динамометрический от монтировки не отличают, им покажи да пальцем ткни. Меня когда в отпуск провожают, начальник участка руку жмёт вот так, двумя, и в глаза смотрит: Денис, только вернись.

— А дома что без вас встанет?

Он открыл рот, набрал воздуха и закрыл, так ничего и не сказав. Я не торопил. Бетонка шла прямая до самого горизонта, обгонять было некого, и времени у нас с ним оставалось ещё километров сорок.

Он думал честно, я видел, — перебирал квартиру комнату за комнатой, искал.

— Ничего, — сказал он. — Всё отлажено.

— Вот и вся ваша загадка, Денис. Никакой мистики. Человеку хорошо там, где без него плохо. Мужику — особенно, мы так собраны. Вы свистели утром потому, что летите туда, где у вас должность есть. А дома у вас должности нет. Дом работает без вас, как автомат: деньги упали на карту — быт поехал дальше. Вы в этой системе финансирование. Строчка в бюджете. Ну кто ж свистит, возвращаясь в место, где он строчка.

— Красиво излагаешь. — Он смотрел на меня искоса, и в сером у него зашевелилось ржавое, колючее. — Только это семья, командир, а не цех. Должности, наряды. Там любить надо, а не по штатному расписанию жить.

— А чем цех хуже? — Я пожал плечами. — В цеху хотя бы понятно, кто за что отвечает. Вы Наташу любите?

— Ты полегче.

— Вопрос технический. Любите?

— Люблю, — сказал он сквозь зубы. — Двадцать лет почти. С техникума.

— И она вас. Я вам сейчас скажу вещь, которую вы пропустили, потому что в телефон смотрели. Когда мы со двора выезжали, я в зеркало глянул. Она стояла. Мы тополя проехали — стояла. Я на улицу вывернул — стояла и смотрела вслед. Руки на груди, в домашнем, тапки эти. Вы посадочный регистрировали, а она стояла, пока нас видно было.

Он отвернулся к окну целиком, всем корпусом. Рука его поднялась к лицу и вроде бы поправила бровь. Сапфир полыхнул у него из-под серого так, что у меня заломило переносицу — глубина, холодная, чистая. Та же нить, что я поймал у неё во дворе. Они фонили друг по другу одинаково, эти двое. Двенадцать лет расстояния, и одинаково.

— Она всегда выходит, — сказал он глухо, окну. — Сколько летаю. Хоть в шесть утра рейс.

— Ну вот. Провожают так тех, кого ждут обратно. Разлюбить вас там никто не разлюбил, Денис. Дом просто перестроился, чтобы выжить. Наташа не может каждые два месяца собирать быт заново под вас и разбирать после. Она построила систему, которая работает без вас, — от безвыходности построила, между прочим, по вашей же вине, вы же улетели. Система получилась хорошая. Претензий к ней никаких. Только вы теперь в собственной семье гость, и место ваше пустое не потому, что вас выгнали. Вы его сами оставили, а свято место в семье пустым не стоит — его быт занимает.

— И чего теперь? Вахту бросать? — Он повернулся, и ржавое в нём встало в полный рост. — Я на земле, в Чехове, тридцать пять тысяч буду получать, слесарем в шараге. Мне сорок один год, командир, меня никто нигде не ждёт с моей трудовой, кроме Севера. Легко тебе говорить.

— Легко, — согласился я. — Говорить всегда легко, деньги в это время не мои. Вахту бросать не надо. Надо переставать прилетать домой гостем. Это разные задачи, и вторая решается без увольнения.

— Ну и как она решается, умник?

Умник. Гена внутри меня хмыкнул: советчик семейного счастья нашёлся, сам живёт под чужим именем и признание любимой женщине откладывает уже какой месяц. Я мысленно попросил его заткнуться. У меня хотя бы диагноз стоял верный, а лечиться и лечить — процессы разные.

— По-вашему и решается. По железу. — Я перестроился за фуру, пропуская встречную колонну. — Первое. Заберите себе кусок дома. Насовсем, не на отпуск. Вы механик — значит, всё, что в семье на колёсах, ваше. Наташина машина, Полинин велик, самокаты, если есть. Ваше целиком: ТО, резина по сезону, страховки, запись в сервис. И с вахты ваше тоже — всё это делается с телефона, я в своём сервисе половину записей так и получаю, люди из других городов пишут. Наташе — прямой запрет об этом думать. Чтобы в доме появилась система, которая без вас встанет.

Он слушал уже без ржавчины. Слушал, как слушают схему, — прикидывая, где что подключено.

— Она скажет: сама справлялась двенадцать лет.

— Скажет. Справлялась же. Её отучать придётся, и не факт, что быстро, — вы двенадцать лет строили режим «без меня работает», он построился, на совесть. Разбирать его теперь вручную, по одной привычке. Готовьтесь, что первые полгода она будет втихую перепроверять за вами, записана ли резина.

— Это она может, — сказал он, и в голосе первый раз за поездку прошло тепло. — Это она будет.

— Второе. Полина. Чем она живёт?

— Ну… в телефоне сидит, как все они. Рисует чего-то. На планшете, стилусом этим тычет. Наташка говорит, красиво выходит, её в школе хвалили.

— Наташка говорит. — Я дал этим двум словам повисеть. — Про «Уралы» свои вы мне сейчас можете час рассказывать, с давлением в топливной рампе. А про дочь у вас три предложения, и все со слов жены. Она у вас через диспетчера, Денис. Связь с дочерью через диспетчера — это не связь, это сводка.

Он молчал. Болото качнулось, но я уже гнул дальше, момент был рабочий.

— У вас там что за окном? Сияние бывает?

— Бывает. — Он не понял, куда я веду. — С сентября начнётся. Песцы под балок ходят, наглые, у пацанов с рук берут, хоть и нельзя. Техника в снегу — по кабину заметает, красиво, если из тепла смотреть.

— Вот. Фотографируйте и шлите ей. Лично ей, мимо Наташи, на её номер. И не «смотри, как у папы», а заказом: Полин, нарисуй мне вот это. Сияние это, песца этого нахального. Скажете: в мастерской повешу, у нас там стены голые. Она нарисует — вы распечатайте на месте, повесьте и сфотографируйте, как висит. Мужики спросят, кто рисовал, — ответите: дочь. И ей это фото отправьте, с мужиками рядом.

Он развернулся ко мне так, что ремень натянулся.

— Погоди. Это чего получится…

— Это получится, что у неё появится должность в вашем мире. Не только у вас в её — у неё в вашем. Её работа будет висеть в балке за полярным кругом, и здоровые мужики будут спрашивать про неё. Одиннадцать лет — самый возраст, ей до зарезу нужно быть кем-то. Дайте ей быть кем-то у вас. А раз в неделю, по видео, — ваше с ней производственное совещание: что рисуем дальше. Без матери на связи. Полчаса, по расписанию, как наряд.

Он смотрел на меня, и по серому в нём шли салатовые разводы, широкие, уже без болотной обводки — чистые. Потом отвернулся и долго глядел на дорогу.

— Она песца живого не видела, — сказал он наконец. — Она вообще не знает, как у меня там. Двенадцать лет летаю — она ни одной фотографии моей не просила. А чего просить-то, я ж не рассказывал никогда. Прилетал и молчал, отдыхал я, видите ли, от вахты. — Он покрутил головой. — Слушай, ну это ж просто. Это ж телефон достать.

— Самое дорогое обычно просто. Потому и лежит несделанное — несолидно браться.

Дальше он молчал долго, километров пятнадцать. Я не лез. По моему опыту, в такой тишине и происходит главное: человек ходит по собственной голове и передвигает мебель. Интерфейс показывал именно это — серое ворочалось, вспухало буграми, салат затекал в разломы. Работа шла тяжёлая, вспотеть можно.

Под указателем на аэропорт он пошевелился.

— А с этим что делать? — спросил он. — Ну, с утренним. Что свистел. Оно ж никуда не денется, я и сейчас, если честно… — Он не договорил.

— С этим — ничего. Живите с ним. Вам хорошо там, где вы нужны, это устройство, а не поломка. Поломка была бы, если б вы улетали спокойно, посвистели и забыли. А вы вон извелись весь, до исповеди таксисту дошло. Пока грызёт — живое. Задача не в том, чтоб перестать любить Север. Задача, чтоб дома тоже было, за что отвечать. Будет должность — будет и обратный билет в радость. Не сразу. К весне, думаю.

— К весне. — Он примерил слово, как примеряют ключ к гайке. — У Полинки в марте день рождения, двенадцать будет.

— Вот и дедлайн вам.