Глава 19

Тарелку Лера сунула в рюкзак уже на крыльце, в последнюю секунду, и рюкзак понесла сама, хотя я пытался забрать дважды. Вышли мы в четвёртом часу.

За шлагбаумом Барон повернул направо раньше нас. Почти неделю в доме живёт, а последние сто метров до воды тянул поводок ровно, всем корпусом, как буксир тянет баржу, и мне оставалось идти следом и делать вид, что маршрут выбираю я.

— Ты смотри, — сказала Лера. — Я сюда полтора года хожу и до сих пор путаю поворот у синего забора. А он со второго раза выучил.

— У него нос лучше.

— У него мотивация лучше.

Друг с другом они всё ещё держались аккуратно. После истории с выкрасами Лера говорила ему «хороший мальчик» ровным голосом, каким подписывают акт приёмки, а он в ответ давал два взмаха хвостом, ни одним больше. Корм из её рук брал. Чесать себя давал. А палку носил мне.

Берег у пруда длинный, со старыми ивами, и по субботам сюда стягивается весь окрестный собачий мир. Гуляли семьи с колясками, бежали двое в наушниках, за поворотом кто-то жёг мангал, и у дальних мостков сидели с удочками двое, которые, судя по пустому садку, сидели там давно и счастливо.

Барона я отпустил у воды. Он сошёл к ней осторожно, попробовал лапой, как пробуют горячий чай. Постоял. Вошёл чуть дальше. По грудь. А потом оттолкнулся и поплыл — и по тому, как он поплыл, стало ясно, что этому его никто не учил и учить не надо было. Голова над водой, ход ровный, как у баркаса. Он сделал круг, вылез, отряхнулся от носа до хвоста и посмотрел на нас. Перевода не требовалось. Вы знали. Вы всё это время знали — и молчали.

— Ты смотри, как пошёл, — сказали сбоку. — Первый раз, что ли?

У мостков стоял дед в брезентовой куртке, при рыжей спаниельке, которая уже лезла в воду следом. Лицо его я где-то видел и вспоминал секунды три.

— По-настоящему — первый. Он городской, у прежних хозяев всё больше двор был да диван.

— Оно и видно, что стажа нет. Его же не учили — это порода гребёт. Лабрадор без воды как охотник без ружья: жить можно, а смысла мало. Их для этого и выводили, он тебе из полыньи утку достанет и ещё спасибо скажет. Ты его теперь отсюда не утащишь, к осени он сам сюда ходить будет и поводок в зубах приносить.

— Дуся, — сказал дед в сторону воды без всякого вопросительного знака. — А ты куда. Ты плаваешь как утюг.

Мы простояли у мостков около часа. Лера кидала палку, Барон носил её из воды с серьёзностью водолаза, сдающего норматив, и клал у моих ног. Один раз уплыл за палкой, а вернулся с чужой, вдвое толще, и Сан Саныч сказал, что это уже не порода, а хозяйственная жилка. Дуся плавала рядом, кругами поменьше, и на каждую принесённую Бароном палку смотрела с осуждением работницы, при которой новенький ломает норму выработки. Бросала Лера дальше меня.

— Рука поставлена, — оценил Сан Саныч. — Волейбол?

— Гандбол. Три года в школе, до первого разбитого носа. Нос, кстати, был не мой.

Разговор шёл ни о чём, как он и должен идти у воды. Пруд в этом году чистили, и Сан Саныч относился к этому со сдержанным одобрением. Рыба вернулась, но с рыбой вернулись и рыбаки, а рыбаков он одобрял выборочно. Барон с Дусей тем временем поделили акваторию — он брал дальние палки, она подбирала у берега всё, что он ронял, и выходила с этой добычей на сушу гордая, будто дальние палки её не интересовали в принципе. Пахло тиной и нагретым деревом мостков. Никуда не хотелось.

Ушли они в шестом часу — у Дуси ужин по расписанию, а расписание в их доме вела, похоже, сама Дуся. Мы остались у воды втроём.

И тут с пруда снялись утки.

Они сидели за осокой, и мы их не видели. А Барон, выходит, вёл их давно. Кряква пошла над самой водой, тяжело разгоняясь, за ней вторая, и в Бароне щёлкнуло что-то заводское, глубже всех команд и всех сухариков. Он не сорвался с лаем. Он ушёл. Молча, намётом, вдоль берега, за поворот, в камыши — так уходят по делу, которое старше и главнее любого хозяина.

— Барон!

Свистнул. Тишина.

Про уток я не подумал. Вообще. Полдня простоял рядом с человеком, который слово в слово объяснил мне, для чего эту породу выводили. Покивал. И не подумал.

А потом включился сквер.

Десять метров кончились, и всё, что Барон держал выключенным, ударило разом, без разгона. Суббота, вечер, полный берег людей — и весь берег хлынул в меня одновременно. Золотое с карамелью от семьи у мангала. Ржавое от бегуна, у которого не шёл темп. Чья-то лимонная тревога пополам с чьим-то мёдом, а поверх всего серая усталость мокрым асфальтом по нёбу — эта вообще без адреса, отовсюду понемногу. Обруч сел на виски с первой секунды. Я отвык. За эти дни тишины я отвык от собственной способности, как отвыкают от шума цеха за отпуск.

И ноль пользы. Собак интерфейс не видит. Людей на берегу я читал пачками, всех подряд, не глядя, а конкретного пса в камышах — нет. Хоть весь сквер просвети.

Я пошёл вдоль берега, заглядывая в прогалы между камышом.

— Барон! Ко мне! Быстро!

Голос у меня был командирский, со звоном. Так не зовут. Так разыскивают дезертира, и собака слышит это лучше, чем слова. Звать своих я, выходит, не умел.

Лера шла чуть позади, и я прочитал её раньше, чем сообразил, что читаю. Рядом с ней последнее время был Барон, а сейчас его не было, и она впервые за долгое время стояла передо мной вся, в полный фон. Янтарь. Ровный и глубокий, без единой искры, и на языке у меня лежал тёплый мёд. Она была счастлива. Не радовалась чему-то отдельному, а была счастлива вся — так, как бывает погода, а не событие. А под янтарём лежало ещё что-то. Не тревога, тревогу я знаю — она лимонная, с привкусом жжёной резины. Не страх и не жалость. У этого слоя не было ни цвета, ни вкуса. И слова для него у меня не нашлось. Я смотрел на женщину, с которой живу, и не мог назвать то, что в ней лежит под самым счастьем.

Отметил. Не понял.

— Подожди. Стой. — Лера взяла меня за рукав. — Ты бегаешь, а надо думать. Он не убегал, он за утками ушёл. Утки сели за камыши, там затон — он сейчас стоит в воде и ждёт, что они сами подплывут. Собака, которая гонится, лает. Ты лай слышишь? Вот и я нет.

И пошла вдоль берега к затону — как идёт по цеху технолог, у которого встала линия, — не быстрее обычного, а внимательнее. У кромки камышей остановилась и позвала тем голосом, каким объявляют обед:

— Барон. Домой пошли. Ужинать.

Секунда. Вторая. В камышах затрещало, плюхнуло, метёлки пошли волной, и Барон вывалился на берег — мокрый до ушей, в ряске от носа до хвоста. Морда у него была мордой первооткрывателя. Уток он нам не принёс. Отряхнулся — на Леру, разумеется, с головы до ног — и пошёл рядом с ней. С ней, не со мной. Подобрал по дороге свою палку и нёс теперь ей.

Вежливый период кончился там же, в затоне. Это я видел уже безо всякого интерфейса.

— Даже не отругаешь?

— За что? Он нашёлся ровно там, где должен был найтись. — Она чесала мокрого пса за ухом, не думая про рукав. — Это мы с тобой десять минут соображали то, что он знал с рождения.

Тарелку Лера достала из рюкзака уже на поляне за ивами — жёлтую, литую, из того зоомагазинного набора, где были канат и жилистые кости. Девочка-продавец, по словам Леры, выдала её со словами «лабрадор без тарелки — деньги на ветер».

Первый бросок я сделал Лере. Барон сидел между нами и водил головой, как зритель на теннисе. Второй бросок он проводил взглядом до самых Лериных рук и что-то для себя решил. А на третьем прыгнул — с места, всем корпусом, выше, чем я готов был поверить, — и снял тарелку из воздуха мягко, одними губами, как снимают с полки чужой хрусталь.

И началось.

Мы бросали — он перехватывал. Мы поднимали выше — он прыгал выше. Мы разошлись дальше, и он стал играть на опережение. Срывался не на бросок, а на замах, и к точке встречи приходил первым. Из десяти тарелок до адресата доходили три, и по морде было видно, что эти три он нам дарил. Чтобы мы совсем не бросили это дело.

Один мой бросок ушёл свечкой и лёг на воду метрах в семи от берега. Я уже пошёл искать палку подлиннее, но Барон снялся с места, вошёл в воду с разбегу, подняв фонтан брызг, и поплыл. Тарелку он взял с воды аккуратно, за самый край, развернулся и погрёб обратно, держа её над водой, как официант держит поднос над головами. Вынес, положил к ногам Леры и отряхнулся на нас обоих, не выбирая.

— Вот теперь я видела всё, — сказала Лера.

Оказалось, не всё.

А потом он завладел тарелкой окончательно, и игра поменялась.

Он не убегал с ней, это было бы просто. Он подходил и клал её в полуметре. Ждал. Стоило потянуться — тарелка снималась с травы за полсекунды до пальцев, и Барон отходил на три шага с видом кассира, который закрыл окошко ровно перед твоим носом. Клал снова. Ждал снова.

Один раз он вложил тарелку Лере прямо в руки, дождался её «спасибо» — и аккуратно, за краешек, взял обратно. Не вырвал, а именно взял, как забирают у ребёнка ножницы. Мягко и с сознанием правоты.

Потом лёг на неё всей грудью и стал смотреть в небо, по которому никто не летел. Тарелки под ним не было видно совсем. Караулил он её, как вахтёр караулит проходную, — не по злобе, а по должности.

Лера села в траву от смеха. Барон немедленно подошёл и положил тарелку ей на колени. И забрал.

— Он же издевается, — сказала она, вытирая глаза. — Ген, смотри, он же нарочно отдаёт. Он понял, что нам она нужнее, чем ему, и теперь у него не игрушка, а переговорная позиция.

— Меняю на палку, — предложил я и показал палку. Хорошую, толстую, с мостков.

Барон посмотрел на палку. Потом на тарелку. Взял палку. И тарелку. Ушёл под иву со всем имуществом, лёг и положил на него подбородок. Сверху.

Выкупили мы тарелку только на выходе из сквера, за сухарик, по-честному, из рук в зубы. Солнце к тому времени легло на верхушки ив, от воды потянуло вечерней свежестью, и домой мы шли не спеша — мокрая собака впереди, мы следом, за руку. Устал Барон в этот день первый раз по-настоящему. Шёл без обычной разведки по кустам, ровно у Лериной ноги, и хвост работал вполсилы. У шлагбаума Тимур вынес Барону печенье и спросил, как купание. Ответ он прочитал по морде собаки сам.

Магазин у нас на полдороге между шлагбаумом и домом, маленький, зато со всем необходимым. Барона поставили ждать у входа, и он сел у велосипедной стойки с таким достоинством, что две женщины на выходе приняли его за служебного. Взяли по мелочи в холодильник — молоко, яйца, масло и сметану. У ящика с яблоками Лера притормозила.

— Шарлотку хочу. Держи пакет.

— Тогда антоновку. Она кислая, для шарлотки самое…

— Не учи. — Она уже набирала антоновку.

Дома Барон дошёл до лежанки по прямой и выключился, как выключается инструмент из розетки, — весь и сразу. Лапы у него во сне ещё немного шли по какой-то своей воде.

Лера включила духовку и загремела мисками. Меня поставили на яблоки, и резал я их под присмотром. Первый заход ушёл в брак — дольки для шарлотки полагались тоньше.

— Шарлотка — единственное, что я пеку без рецепта, — сказала Лера, взбивая яйца с сахаром венчиком, хотя миксер стоял тут же, на столешнице. — У нас в общежитии была одна духовка на этаж, на сорок человек, и очередь к ней писали на двери, на тетрадном листе. Я в эту очередь вставала, потому что дешевле десерта не существует: яйца, мука, сахар и яблоки, которые всё равно кто-нибудь привёз из дома. С тех пор руки помнят. Больше ничему духовка меня научить не успела, я на третьем курсе уже торговала.

— А миксер чем провинился?

— Ничем. — Она посмотрела на венчик у себя в руке и усмехнулась. — В общежитии миксера не было. Говорю же — руки помнят.

Дальше кухня жила по её правилам. Мне доверили смазать форму, корицу Лера отмеряла сама, на глаз, и глаз этот с общежития, судя по точности движений, не сбился ни на грамм. Когда форма ушла в духовку, по дому поплыл запах, от которого Барон открыл один глаз, оценил расстояние до кухни и решил пока не вставать. Запас времени у него был — таймер стоял на сорока минутах.

Голова к вечеру взяла своё. Обруч, севший на виски ещё у пруда, к сумеркам затянулся, и я выпил таблетку, не дожидаясь, пока он доберётся до затылка. Тариф был знакомый, божеский.

Пока форма стояла в духовке, я открыл ноутбук. Материал висел на главной «Ока-инфо» с девяти утра. Я знал про него, но открыл только сейчас.

Он был большой и спокойный, без единого восклицательного знака. Шесть эпизодов, каждый с датами и с документами. Поджоги, отжатые бизнесы, угрозы и свидетели, которые за эти годы передумали быть свидетелями. Три года работы читались за сорок минут, и нового для себя я не нашёл там ни абзаца. Всё это уже лежало у меня в голове, разложенное по полкам. Разница была в другом. Теперь оно лежало не в голове и не в папке у журналистки, а на главной странице, под фамилией, с фотографией, на которой Дроздов перерезал какую-то ленточку.

А вот комментарии я читал с настоящим интересом. Модератор до них к вечеру так и не добрался, а пиарщики Дроздова были, надо думать, на шашлыках всем отделом.

«а чему удивляться то? пол города знает чьи люди гаражи на трудовой жгли. просто раньше писать боялись а теперь можно значит»

«слуга народа))) мне даже не про депутата интересно а про тех кто его столько лет прикрывал»

Дальше на два экрана шло то же самое, разными словами и с разной орфографией.

— Что там у тебя? — Лера подошла, вытирая руки полотенцем. — Ты пять минут улыбаешься в монитор. Я почти ревную.

Я повернул к ней ноутбук. Она пробежала глазами заголовок, съехала на комментарии и тоже улыбнулась.

— Как он выкрутится — даже интересно.

Таймер щёлкнул, и она ушла к плите. А я долистал ещё немного и остановился на комментарии без скобочек и смайликов:

«курочкина лёху знал лично, на рыбалку вместе ездили. хороший был мужик, земля пухом. а этот пусть теперь походит и пооглядывается»

Я перечитал его два раза. Улыбка сошла сама. Я закрыл ноутбук и пошёл наливать чай.

Шарлотка вышла высокая, с корочкой по краю, и антоновка держала в ней кислинку ровно там, где сахару делать нечего. Съели мы больше половины сразу, горячей, обжигаясь и передавая друг другу нож. Барон пришёл на запах, получил отказ по всем инстанциям и лёг под столом страдать. Страдал он громко, со вздохами, и на втором вздохе Лера не выдержала и выдала ему сушку.

Кино выбирала Лера — романтическую комедию, из тех, где все недоразумения на свете снимаются одним честным разговором, но тогда не будет фильма. Мы устроились на ковре, спинами к дивану, под одним пледом. Лера вполголоса комментировала сюжетные дыры, я обнимал её и дырам не мешал.

— Нет, ну ты видел? — Она ткнула в экран. — Он три месяца не может сказать ей, что у него есть дочь. Три месяца! Позвони, скажи, пять секунд позора — и живите счастливо. Сценаристы вообще знакомы с живыми людьми?

— У живых людей так же. Только дольше.

Она повернула голову, посмотрела на меня, хотела что-то сказать и не сказала. На экране тем временем всё шло к разоблачению.

Барон потоптался, выбирая, и лёг со стороны Леры, положив морду ей на колено. Она опустила свободную руку ему на загривок и так и держала.

Свадьбу в финале Лера проспала. Я досмотрел за двоих и выключил телевизор, когда пошли титры.

Понедельник в сервисе начался с семи. Пришла тульская машина с ходовой, Палыч принимал её по описи и нашёл в описи две ошибки, обе в нашу пользу, к его отдельному удовольствию. Толян сдал сводку по «Газели» — стапель до обеда, дальше красим — и забрал Барона в обход территории. Обычное утро, каких у нас сотни.

Необычным в нём был я.

Заседание стояло в карточке дела на одиннадцать тридцать, зал двести четырнадцать. Я открыл эту карточку в восемь. Потом в без двадцати девять. Потом ещё раз, хотя меняться там было нечему. Суды не переносят заседаний, чтобы порадовать таксиста из Серпухова.

Ехать было нельзя. Если Каспарян следит за делом — а он следит, для того оно и затевалось, — в коридоре будет кто-то из его людей. Иван знает моё лицо. Таксист Петров, случайно оказавшийся у зала, где Викторова признают умершим, — такие случайности Иван собирает в таблицу, и таблица у него сходится.

Не ехать было нельзя тоже. Сегодня чужие люди в казённой комнате решали, жив я или мёртв. По бумагам, при открытых дверях, минут за пятнадцать. Можно было узнать результат вечером из той же карточки, одной строкой. Строка меня не устраивала.

До машины я в то утро дошёл дважды. Первый раз вернулся от самой двери — вспомнил про накладные, которые лежали у Толяна на столе с семи утра. Второй раз сел, подержал руки на руле и пошёл искать Толяна сам.

Он нашёлся у «Газели» и посмотрел на меня поверх капота.

— Шеф. — Он не дал мне открыть рот. — Ты с утра сам не свой. Езжай, куда собрался. «Газель» моя, пёс накормлен, обед по расписанию.

— Барон остаётся. Пригляди.

— У нас с ним симбиоз. — Толян выдал псу вкусняшку из кармана спецовки, и вопрос закрылся.

Барон проводил меня до ворот и сел за ними. В зеркале он делался всё меньше, и на выезде на шоссе мир снова стал цветным — встречные и попутные, весь их утренний фон вполнакала. Сегодня так было надо. Сегодня мне были нужны все глаза, какие есть.