Глава 18

Проснулся я без десяти шесть от вздоха. Барон сидел у дивана, положив морду на подушку рядом с моим лицом, и дышал. Не скулил, не тыкался носом. Просто дышал и ждал. Подъём.

— Рано, — сказал я шёпотом. — Пятнадцать минут.

Он вздохнул ещё раз и лёг. Условия принял.

Лера спала у меня на плече, и рука под ней онемела ещё ночью. Я её не двигал. Свободной рукой подтянул сползший плед, укрыл Лере спину. За окном стояло серое — утро ещё не решило, каким будет.

— Ты не спишь, — сказала Лера мне в плечо. Дыхание у неё было уже дневное, собранное. — И рука у тебя каменная. Я на ней всю ночь пролежала.

— Ага, есть немного.

Она не улыбнулась — я почувствовал это щекой. Приподнялась на локте и посмотрела на меня. Близко и всерьёз.

Рядом с Бароном я её не читал. Ни цвета, ни вкуса, ни малейшего фона — одно лицо в сером свете и глаза, которых я не понимал. Так у всех, подумал я. Все живут вот так, всю жизнь, и как-то же справляются. И говорить пришлось без заготовки.

— Я перед тобой виноват, Лер. Не за пса. За «соткут ещё раз».

— Я поняла, за что.

— Дай договорю, не перебивай. — Я подтянулся повыше на подушке. — У меня такой ситуации в жизни не было. Совсем. Дом, ты, собака, твоя работа, которую сломали, пока нас дома не было. Я привык, что беда — это строчка расходов. Что бы ни случилось, всегда есть цена вопроса. А вчера я вошёл, увидел лоскуты и первым делом внутри посчитал, во что это встанет. Даже цифру прикинул. И этой цифрой тебя и приложил.

Лера молчала.

— Я не знаю, как себя в этом вести, — сказал я. — И никто меня этому не учил. Прости.

Внутри у меня отпустило что-то, что я с вечера держал затянутым, как ремень на последнюю дырку.

Она провела пальцем по моей брови, потом по горбинке на носу — так проверяют, всё ли на месте после аварии.

— Теперь ты послушай. — Она смотрела мимо меня, в спинку дивана. — Ты цифру прикинул правильно. Я тебе даже точную назову: перекрасить двадцать четыре выкраса — это триста двадцать тысяч и полтора месяца. Полтора месяца у меня нет, вот и вся арифметика.

— Я закрою деньгами. Все триста двадцать.

— Ген.

— Что?

— Ты сейчас во второй раз делаешь то же самое.

Я замолчал.

— Не в деньгах дело, — сказала она. — В Намангане красили шесть недель. Там женщина, Гулнора, я её в лицо знаю, она эти сорок два цвета по эталону вытягивала вручную, потому что машина такой оттенок не берёт. И когда я разворачивала коробку, я думала не про триста двадцать. Я думала, как ей позвоню.

— Давай я поговорю с Алишером.

— Я сама с ним поговорю. — Она чуть повела плечом. — Он втиснет без очереди.

Мы помолчали.

— Знаешь, на что это похоже? — сказала она. — Мы с тобой сейчас лежим в шесть утра, на диване, под одним пледом, и составляем протокол разногласий.

— Зато сходимся быстро.

— Вот это и пугает. — Она наконец улыбнулась. — Мы оба всё время что-то решаем. У меня фабрика, у тебя сервис. Целый день только и делаешь, что кому-то говоришь, как надо. И приезжаешь домой — а тут ещё один такой же.

— И что с этим делать?

— Я тогда испугалась не за ткань, — сказала она вместо ответа. — Я сидела на полу, раскладывала лоскуты и поймала себя на том, что уже считаю. Как мы разъезжаемся. Вот чего я испугалась. Не тебя. Себя.

— Никуда мы не разъезжаемся. — Я нашёл её ладонь и сжал. — Убери расчёты в архив.

— Убрала. Ещё ночью.

— А что было ночью?

— Ты спал. И обнял меня так, что не пошевелиться. — Она легла обратно, лицом мне в шею. — Я полежала, послушала, как ты дышишь. И убрала.

Я прижал её крепче. Той рукой, что жила.

— Тогда договоримся на берегу, — сказал я в её макушку. — Наверх молча больше не уходим. Хоть в час ночи, хоть после суда, но в тот же день.

— Принято. — Она подумала. — И ты мне тоже кое-что пообещай. Не решай за меня, что у меня страшное, а что нет. Ты вчера решил, что у меня тряпочки. Спроси лучше.

— Спрошу.

Мы лежали. Серое за окном пошло в белый, по потолку легла светлая полоса и стала медленно съезжать к стене. Онемевшая рука ожила, закололась иголками, я пошевелил пальцами у Леры на спине, и она поёжилась — щекотно. Плед мы делили уже не по-честному, он почти весь ушёл к ней. Я не возражал.

— Слушай, а чего тут придумывать. — Лера приподнялась на локте. — У нас участок по всему периметру огорожен, калитка на замке. Пусть днём живёт во дворе. Садовник через день приезжает, он и приглядит — ему тут всё равно пол дня работать. И Тимура попросим заглядывать. Они с Бароном уже, я так понимаю, старые знакомые.

— За печенье и чай он и без просьбы заглянет.

— Тем более.

Я лежал и прикидывал. Выходило хорошо, и мне это даже понравилось больше, чем я готов был признать вслух с утра.

— Тогда надо вольер, — сказал я. — Не клетку. Навес, пол деревянный, будка с лазом от ветра. Поставим у забора со стороны сада, там до обеда тень. Собака должна иметь право уйти и лечь, а не мокнуть под дождём.

— Ты это сейчас придумал или давно носишь?

— Придумал. У меня в цеху доска лежит, обрезная. Толян сварит каркас за день, Мишку дам на обшивку. Материала на копейку.

— А если ему там понравится больше, чем в доме?

— Значит, к зиме утеплим. Двойные стенки, вход завесим. — Я пожал плечом, тем, которое не было под ней. — Там видно будет, до зимы ещё дожить надо.

— Мысль хорошая, — сказала Лера. — Ему в доме скучно, Ген. Я это сразу поняла. Он утром обошёл все комнаты, каждую, и лёг у двери. Ему тут не тесно, ему делать нечего.

— На улице у него хоть служба будет. Забор, калитка, птицы.

— Кроты, — добавила она. — В том углу у нас кроты. Он их найдёт на второй день.

— Значит, и кроты при деле.

Она засмеялась в подушку.

— Тогда я лежанку закажу. Нормальную, с бортиком, чтобы голову мог положить. И в дом, и туда. — Она загибала пальцы. — И игрушек ему надо. Он у нас уже сколько живёт, а у него ни одной вещи, кроме миски и поводка.

— Каких игрушек? Он взрослый мужик.

— Взрослые мужики любят погрызть. Возьму канат и эти… кости жилистые, которые не крошатся. Мне девочка в зоомагазине объяснит, я приду и скажу: тридцать килограммов, характер спокойный, зубы отличные.

— Скажи ещё, что ест всё, что не приколочено. Пусть подбирают по прочности.

Барон выдержал долго. Потом поднялся, прошёл к террасной двери и сел перед стеклом, глядя на нас через плечо.

— Пора гулять, — сказала Лера.

Я выбрался из-под пледа и открыл ему дверь. Утро снаружи стояло мокрое, трава в росе. Барон переступил порог и обернулся — не выйдет ли кто с ним.

— Иди прогуляйся.

Он сошёл с крыльца и двинулся вдоль забора обстоятельно, как обходчик. Я вернулся под плед.

— Холодная, — сказала Лера про мою руку. Но не отодвинулась. Наоборот, накрыла её своей и стала греть.

В душ мы пошли вместе. Из душа попали не на кухню, а в спальню, и кофе этим утром сварился нескоро. Солнце к тому времени стояло уже жёлтое, снизу, из сада, один раз вопросительно гавкнул Барон и замолчал.

— Я слышала, что так мирятся, — сказала Лера в потолок. — Но мы вроде уже помирились. Еще до душа.

— А это чтобы два раза не ссориться.

Она засмеялась.

— Я вот думаю. — Она повернулась на бок и подпёрла голову рукой. — Если так мириться, то скандалы буду закатывать чаще.

Завтрак мы готовили вдвоём. Яичницу жарил я, хлеб резала Лера. Толкались мы у плиты локтями, хотя кухня позволяла разойтись. Барон, впущенный из сада, получил свой корм и съел его без проверок.

— В воскресенье никуда не едем, — сказала Лера, забирая у меня тарелку. — Вообще никуда. Плед и кино.

— И пёс.

— И пёс. Куда же теперь без него.

Кофе варил я. Лера спустилась через полчаса собранная, в офисном, прошла в прихожую и сняла с крючка поводок. Барон посмотрел на поводок в её руке. Потом на меня.

— Иди, — сказал я ему. — Своя.

Он принял это со сдержанностью старшего по смене, которому объявили, что обход сегодня поведёт практикантка. Пошёл. У калитки один раз оглянулся.

Вернулись они через двадцать минут, и оба выглядели довольными.

— Мы дошли до шлагбаума и обратно, — доложила Лера, вешая поводок. — Он два раза останавливался и ждал меня. Я на каблуках медленно хожу. Со второго раза он подстроился.

— Быстро учится.

— И ещё у него с Тимуром договор, видать. Печенье через окошко.

— Коррупция на посту.

— Прикормленный пост, — согласилась она. — Мне кофе в термокружку. Полянка, потом заказчик — поеду каяться и двигать палитру. Алишер обещал втиснуть перекраску без очереди. Пока — словами.

Кружку она допила уже у двери, поцеловала меня куда попала — попала в подбородок — и уехала.

Барон проводил её машину взглядом от калитки. Потом пришёл и сел у моей ноги. Рабочий день начинался и у него.

Мы с Бароном выехали следом. В сервисе его принял Толян: присел на корточки, потрепал за уши.

— У нас по плану приёмка «газели» и обед, — сказал он псу. — Обед по расписанию.

Мою рубашку Толян отметил взглядом, но спрашивать не стал.

— До вечера, — сказал я обоим.

К десяти я стоял напротив городского суда. Кофейня через дорогу от крыльца была из новых — два столика у окна и стойка. Девушка за стойкой честно предупредила, что круассаны вчерашние, и кофе от этого стал только убедительнее. Из окна просматривалось всё крыльцо. На этом виде заведение, похоже, и жило.

Ройтман вошёл в десять минута в минуту, сел напротив и попросил американо. На часы он посмотрел, как смотрят на табло пассажиры, у которых пересадка в чужом аэропорту.

— Двадцать минут у нас есть, Геннадий.

— Как доехали?

— По расписанию. — Он посмотрел на меня поверх чашки. — Светские вопросы вам не идут. Спрашивайте, что хотели.

— Сегодня всё закроется?

— Сегодня всё подпишется. — Он выровнял папку по краю стола. — Подписать и закрыть — операции разные.

— По проекту вопросы остались?

— Ни одного. Мещеряков вчера подтвердил письменно, судья с текстом знакома. Подпишут — и правильно сделают. Для Елены это лучший из плохих вариантов, а хороших там не было с самого начала.

Фон у него стоял рабочий — серое, расчерченное на графы, с канцелярским клеем на языке. Человек шёл по списку, и я в этом списке стоял под своим номером.

— А что не закроется?

— Раздел закроется. Дроздов останется. — Он попробовал кофе и одобрил его бровями. — После сегодняшнего у него не будет имущества, за которое стоит держаться. Знаете, кто хуже собственника? Человек, у которого по описи стало гораздо меньше имущества.

Он отставил чашку и сказал отдельно, как диктуют под запись:

— Мировое — это не мир. Это линия окопов, которую обе стороны согласились считать границей.

— До первого, кто вылезет.

— До первого, у кого кончится терпение в окопе сидеть. — Он помолчал. — И скажу вам вещь, которую адвокату говорить не положено. К оппонентам я отношусь как к погоде: сегодня град, завтра штиль. К Дроздову у меня погода не получается.

По ровному серому прошла болотная прожилка, и на кончике языка у меня встала полынь. Личное. За всё время нашего знакомства он показал его сторой раз. Адвокат, у которого к противной стороне личное, полезен и опасен в одних и тех же местах — я отметил себе оба.

Мимо окна прошла Анна Игоревна — сумка на плече, взгляд только на крыльцо. Шла она, как идут к двери, в которую стучали три года и которую наконец открыли. Нас за стеклом она не заметила. Или не показала, что заметила.

— Ваша? — спросил Ройтман.

— Моя. Цена отсрочки.

— Помню. — Он поднялся и взял папку. — Сегодня закрываем развод, дальше будем думать.

— Дальше будем думать, — согласился я.

— Вы в зал? Заседание открытое.

— Я подожду здесь.

Он кивнул и не стал спрашивать почему.

Он перешёл дорогу и поднялся по ступеням следом за ней. Я заказал ещё кофе, пересел за столик вплотную к окну и стал ждать.

В четверть одиннадцатого к крыльцу подъехало такси. Из него вышла Елена — в сером костюме, с той же сумкой. Постояла у нижней ступени, глядя на дверь. Потом поднялась, не оглядываясь.

Дроздова я увидел без десяти одиннадцать. Чёрный «крузак» встал во втором ряду, наплевав на разметку. Дроздов вышел сам, раньше водителя. Одёрнул пиджак и пошёл к дверям ровным шагом. Через дорогу и стекло фон не добивал, оставались одни глаза. Глазам он не нравился. Слишком ровно шёл человек, который последние недели ходил вкривую.

Дальше на крыльце пошла обычная работа. Заходили люди с папками, у дверей долго прощались две женщины. Пристав вышел покурить в кулак и вернулся. Третий кофе я взял, чтобы не сидеть за пустым столом, и не пил его.

Ройтман вернулся в первом часу. Я прочитал его раньше, чем он дошёл до стола: рабочее серое было смято, поверх шла ржавчина, и ржавое железо легло мне на язык вместе с остывшим кофе. С таким фоном не выходят оттуда, где всё прошло по списку.

— Подписали, — сказал он, садясь. — Утвердили. — Попросил у девушки воды и выпил половину сразу. — Сначала техника, потом остальное.

— Есть остальное?

— Есть. Но по порядку, иначе собьюсь.

— Давайте технику.

— Суд утвердил мировое соглашение по делу о разделе совместно нажитого имущества. Елена отказывается от притязаний на тридцать пять процентов в «Драйв-Сервисе». Взамен — квартира и денежная компенсация. Компенсация в рассрочку на восемнадцать месяцев, помесячным графиком. Первый платёж — до пятого июля.

— Сумма?

— Сумму не назову даже вам. Скажу так: меньше, чем стоила доля до ареста, и заметно больше, чем Мещеряков предлагал в первом письме.

— Обеспечительные?

— Сняты частично. С квартиры — она теперь её. И с двух позиций, которые нужны ему для расчёта: подъёмники и эвакуатор, пусть продаёт.

— А база?

— База с землёй под арестом до последнего платежа. Две просрочки подряд — и мы идём за исполнительным листом. Лист выдаётся по требованию.

— График чем обеспечен, кроме ареста?

— Страхом. Просрочит — потеряет базу и останется должен. Мещеряков это доверителю наверняка объяснил. Вопрос, слушал ли доверитель.

— Претензии?

— Взаимных претензий по имуществу стороны не имеют, судебные расходы каждый несёт сам. Определение вступило в силу немедленно. — Он повернул стакан с водой. — Текст чистый. Я такие определения читаю вместо поэзии.

— Обжаловать он может?

— Только в кассацию, в течение месяца. Не станет. Мировое нужно ему самому. Без него он ничего не продаст.

— Значит, теперь продаст.

— То, что вышло из-под ареста, — продаст быстро. Деньги на первый платёж нужны к пятому. А покупатель, как мы с вами знаем, стоит готовый, с двумя юрлицами прокладки. Эту часть мы с вами предвидели, она входила в цену.

— Теперь остальное.

— Остальное — это Дроздов. Он попросил слово.

— Пьяный?

— Трезвый. Выбрит, костюм отглажен. Руки на столе, и руки не ходили.

— Дальше.

— Всё заседание вёл Мещеряков, Дроздов молчал все время. Судья огласила определение, разъяснила порядок. И тут он поднял руку. Как в школе.

— Дословно, Герман Аркадьевич.

— Дословно. — Ройтман прикрыл глаза. — «Прошу занести в протокол. У моей супруги двойная жизнь. Отлучки из дома, чужая машина. Готов подтверждать документально». Тут он сделал паузу. Короткую, на вдох.

— Паузу?

— Паузу, Геннадий. Отрепетированную. И закончил: «Поездки в соседнюю область — тоже. К имуществу это отношения не имеет, я понимаю. Это имеет отношение к детям. С кем будут жить мои дети, я решу отдельно, в установленном законом порядке». Всё. Сел и сложил руки.

Ройтман отпил воды и поставил стакан на самый край подставки, ровно, будто это тоже было частью протокола. Я смотрел мимо него, на крыльцо за стеклом, и видел не крыльцо, а зал, которого не видел ни разу: третий ряд, блокнот, женщина в сером костюме за столом и мужчина, который встал и заговорил ей в спину. В кофейне было тепло, а мне захотелось на воздух.

— И судья дала ему это договорить?

— Дала до слова «дети». Дальше не дала. — Он повёл ладонью по краю стола. — Остановила, объявила, что заявление к предмету разбирательства не относится и в протокол не заносится, и через минуту закрыла заседание. На мировое это не повлияло никак: определение к тому моменту было оглашено.

— То есть он говорил в пустоту.

— Он говорил не в протокол, Геннадий. Это разные вещи, и он их различает лучше, чем я думал.

— А Мещеряков?

— Мещеряков привстал и попросил понять его доверителя, процесс, дескать, эмоционально тяжёлый для обеих сторон. — Ройтман поморщился. — И сразу начал складывать бумаги. Дело у него сдано, самолёт в шесть, а что там доверитель зачитывает — не его забота. Я таких видел много и научился не обижаться.

— Он мог его остановить.

— Мог. — Ройтман посмотрел на меня поверх стакана. — Не захотел. Заметьте это себе, пригодится.

Я заметил. Записывать не стал, но заметил.

— Елена сидела прямо и к нему не обернулась ни разу, — сказал он сам, без вопроса. — Ни на «двойной жизни», ни на «отлучках». Когда закрыли заседание, она первым делом закрыла колпачок и убрала в сумку свою ручку. Она пришла со своей, Геннадий. Не взяла ту, что лежала на столе. Вот по этой мелочи я утром и понял, что держаться она собралась до конца.

— Ничего нового она сегодня не услышала.

— Полагаю, что ничего.

— А на «двойной жизни»?

— Не дрогнула. Закрыла колпачок на ручке, и всё. Думаю, ничего нового она в ту минуту не услышала.

— Журналистка?

— Дописала и закрыла блокнот. В коридоре к нам не подошла, вопросов не задавала. У неё теперь есть финал, которого нет ни у кого, — и довесок к финалу, которого не ждал никто.

— Дроздов по бумажке читал?

— Наизусть. И это худшее из того, что я сегодня видел. Брань — это пар: вышел и рассеялся. А тут заготовка, с отмеренными паузами. Он знал, что судья остановит, и знал, на каком слове. Протокол ему был не нужен.

— Что ему было нужно?

— Зал. — Ройтман поставил стакан. — Перед тем как встать, он посмотрел не на судью и не на жену. В третий ряд, где сидела ваша журналистка и писала от руки.

— Он знал что она из прессы?

— Уверен. Она про него три года пишет. И посчитал он быстрее нас всех: раз пресса пришла на его развод, значит, после развода что-то выйдет. И ударил первым.

Я отодвинул чашку. Кофе в ней давно остыл.

— Журналистку в зал направил я. Это была её цена за перенос.

— Да, вы говорили. — Смягчать он не стал.

— В субботу выходит её материал. С сегодняшним финалом.

— Я понял это в ту секунду, когда увидел её в третьем ряду. — Он сложил ладони на папке. — И Дроздов понял. У нас с ним сегодня одинаково хорошо работала голова.

— Договаривайте.

— Смотрите на порядок ходов. Пока шёл раздел, ему нужна была её подпись, и про отлучки он молчал. А знал, выходит, давно.

— Подпись получена сегодня.

— В двенадцать десять. А в двенадцать одиннадцать он объявил следующий процесс, про детей. В споре про детей «поездка в соседнюю область» перестаёт быть отлучкой и становится доказательством. Ему осталось выяснить одно — куда именно она ездила. И люди, которые умеют выяснять такое за деньги, у него в записной книжке есть.

— Елена где?

— Пропустила их вперёд и вышла последней, я просил её не стоять на крыльце. Сейчас подойдёт.

Она вошла через четверть часа. Серебро я увидел от двери — во весь рост, как тогда в сквере, только сверху его затягивало серым, и во рту у меня лёг мокрый асфальт. Чёрная нитка внизу никуда не делась. Стала шире.

— Чай, если можно, — попросила она у стойки. — Любой.

Ройтман поднялся ей навстречу и отодвинул стул. Она села, сумку поставила на свободный. С полминуты смотрела на стол перед собой, и мы не торопили. Потом подняла голову. На Ройтмана посмотрела коротко, на меня дольше.

— Вам уже рассказали. — Это не было вопросом. — Тогда я коротко и по-рабочему. Если он знает про соседнюю область, он знает про машину. Машина не моя, я брала её через приложение. Если он знает про машину, он доберётся до маршрута. А в конце маршрута не я. Там женщина с ребёнком, которых прячут.

Тянуть дальше было некуда.

— Маршрут лежит у оператора каршеринга, — сказал я. — По точкам, с привязкой к вашему паспорту. Выдаётся по официальному запросу, а люди, которые умеют писать такие запросы, у вашего мужа остались. Я это знал давно. И молчал. Зря молчал.

— Не казнитесь. Я предположила это в тот же вечер. Вернула машину, а приложение попросило оценить поездку и показало весь маршрут на карте. С точками. Я поставила пять звёзд и поняла, что смотрю на эти точки не одна. Просто другие смотрят позже.

Легче от её спокойствия не стало. Я повернул чашку на блюдце. Ройтман смотрел в стол.

— Поэтому слушайте, что я решила. — Чай ей принесли, она подвинула его ближе и не тронула. — Я увожу детей из города. Совсем, не на лето. И увожу с собой Светлану с ребёнком. Прятать её ещё раз я не буду — не умею, вы оба видели, как у меня выходит. Будем просто жить рядом. Двум женщинам с детьми проще, чем одной, которая прячется. Город не назову. Никому, и вам двоим тоже. Не обижайтесь. Я учусь.

— Это решение или настроение? — спросил Ройтман.

— Это смета, Герман Аркадьевич. Я её начала считать после сквера. Жильё снято, на полгода, по переписке. Старший поступил, общежитие дают с конца августа — он уезжает в любом случае.

— Дочь? — спросил я.

— Школа. Документы поданы, ответ обещали до конца месяца.

— Перевод идёт через личное дело. Запрос из новой школы в старую, официальной почтой. Это след.

— Личное дело я забираю на руки и везу сама. Я спросила — так можно. — Она посмотрела на меня без раздражения, но твёрдо. — Геннадий Дмитриевич. Я не прошу проверять мою смету.

— Работа?

— Есть. Скромнее прежней, зато с первого августа. Деньги — первый платёж пятого числа, и квартиру буду сдавать. К сентябрю нас в городе не будет. Светлане я написала. Курьером, как вы велели.

— Она согласна?

— Она спросила, можно ли взять швейную машинку. — Елена улыбнулась первый раз за разговор. — Это согласие.

— Светлану повезём мы, — сказал я. — Отдельно от вас, другим маршрутом и не в один день. Так будет лучше.

Она подумала. Кивнула.

— Принимаю. Это разумно.

Смета у неё была посчитана до последней строки. Кроме одной.

— Елена, а отец?

Она не поняла.

— В смысле — что отец?

— В прямом. Вы увозите его детей и не говорите куда. Он их отец и никто его этого не лишал. Он имеет право их видеть. И потребует.

Чёрная нитка под серым дёрнулась и полезла вверх.

— Он сегодня в суде… — начала она.

— Сегодня в суде он вам это и объявил. — Я поставил чашку. — Он не про вашу двойную жизнь говорил. Он говорил, что пойдёт за детьми. Герман Аркадьевич, поправьте меня, если я не прав.

— Не поправлю. — Ройтман отодвинул стакан и сложил руки перед собой. — Елена, я обязан сказать вам это, хотя приятного мало. Родитель, живущий отдельно, имеет право общаться с ребёнком, участвовать в его воспитании и решать вопросы образования. Это закон, а не позиция вашего мужа. Тот, с кем ребёнок живёт, препятствовать этому не вправе. Если общение вредит ребёнку — доказывайте вред, но доказывать придётся вам, справкой и специалистом, а не словами.

— Я не собираюсь ему препятствовать. Я собираюсь уехать.

— Для суда это одно и то же, если он вас не найдёт. — Ройтман говорил ровно, без нажима. — Он подаёт заявление об определении порядка общения. Возможно, сразу и об определении места жительства детей — с ним. Дальше подключается опека, обследует условия у обеих сторон и даёт заключение. И к этому моменту в деле будет мать, которая сменила город, не сообщила адрес и на связь не выходила. Судья прочитает это первым, до всех ваших доводов, и дальше вы будете уже не рассказывать, а оправдываться.

Ройтман вынул из внутреннего кармана карандаш и положил перед ней, будто она уже собралась записывать.

— Заведите папку и складывайте туда всё, из чего видно, кто возил ребёнка, кто платил за секции и кто разговаривал с учителями. Квитанции, переписка с классным руководителем, расписание кружков с вашими пометками на полях. И собирайте это сейчас, пока никто ничего не требует. Папка, собранная после повестки, так и выглядит — собранной после повестки.

Она взяла карандаш и внимательно посмотрела на него.

— Хорошо. Допустим, я оставляю адрес. Он знает город. А в этом городе Светлана.

— Адрес вы оставите, — сказал я. — Только не один на двоих. Вы едете в город, она — на другом его конце или просто в другом квартале. Видитесь вы, а не ваши квартиры. Кто приедет по вашему адресу, найдёт вас с детьми и больше ничего.

Она положила карандаш.

— А встречи? Он же будет приезжать.

— Не к вам. — Ройтман подтянул к себе салфетку и разгладил её ладонью. — Мы делаем нотариальное соглашение о порядке общения. В нём указываются дни, часы и точное место, где вы передаёте ребёнка. Место назначаем здесь, в вашем нынешнем городе, куда он и так ездит по работе. Отдельной строкой пишем, что по месту жительства ребёнка встречи не происходят. Формулировка в таких соглашениях обычная, никого она не удивит.

— Раз в две недели, по субботам, — сказала она. — Возить дочь буду я.

— Ещё лучше. Возите вы — значит, дорога ваша.

— Он это подпишет?

— Подпишет. — Ройтман впервые за утро позволил себе улыбку, короткую и невесёлую. — Ему нужен не ребёнок, ему нужен процесс. А человек, которому предложили всё, чего он якобы хотел, оказывается в неудобном положении: отказаться — значит показать суду, зачем всё это затевалось.

Она молчала долго. Потом взяла чашку и наконец отпила.

— Я об этом не подумала, — сказала она. — Вообще. Я думала только про то, как нас не найти.

— Вас и не найдут, — сказал я. — Найдут ваше расписание. Это разные вещи.

— По времени, — вступил Ройтман. — Запрос по каршерингу без процесса не исполнит никто. Процесс про детей он ещё не подал, а подаст — это недели. Время у вас есть, но оно казённое. Такое дают, а потом забирают без предупреждения.

— Значит, недели. — Она поставила чашку. — Мне хватит.

— Если он подаст про детей, — сказал я, — вам понадобится Герман Аркадьевич.

— По разводу всё закончено. — Она посмотрела на Ройтмана. — Если Олег подаст, я приеду. На каждое заседание, сколько бы их ни было. Это моя часть, и её я никому не отдам. Но только это.

Она посмотрела в окно, на крыльцо суда. Потом на свои руки.

— Про Олега… — Начала и остановилась. — Зла я ему не желаю. Это не изменилось, что бы он там сегодня ни зачитывал. Но я его сегодня видела. Такого настроя у него не было даже когда… неважно. Сам он не остановится. Поэтому… — Она тронула ложку, положила её мимо блюдца, поправила. — Делайте что считаете нужным. Оба. Я знаю, что у вас с ним свои счёты, Геннадий Дмитриевич. Я не против. Я… ничего не имею против. Только избавьте меня от этого. Не спрашивайте меня больше и не рассказывайте мне. Я не хочу в этом участвовать. Я хочу увезти детей — и чтобы всё это осталось у вас.

К концу слова у неё пошли мельче и тише — так сдают вахту, которую отстояли сверх смены и на которую больше не выйдут. Пока она говорила про мужа, серебро уходило под серое, как уходит под воду отмель.

— Хорошо, — сказал я.

Слово было не то. Другого у меня не нашлось.

Она поднялась и взяла сумку. Посмотрела на меня, потом на Ройтмана.

— Спасибо вам.

И вышла. Девушка за стойкой проводила её взглядом и унесла нетронутый чай.

Ройтман сидел, сложив руки на папке. Потом повернулся ко мне.

— Давайте отмашку вашей журналистке, Геннадий. Начнём потихоньку.

За окном Елена стояла у перехода и ждала зелёного. Машин не было. Она дождалась и перешла.

Я нашёл в телефоне номер Анны Игоревны и написал ей одно слово. «Запускайте».

Отправил.