Глава 8

В среду к одиннадцати я поднялся в контору Ройтмана на Тверской. Можно было и по телефону, но по телефону он выдаёт результат, а мне сегодня нужен был процесс. Я хотел понимать механику удара, который мы наносим, до последней шестерёнки — в моём положении непонимание стоит дороже бензина до Москвы.

Герман Аркадьевич принял меня в кабинете, где всё стояло на своих местах с такой основательностью, будто мебель тут расставлял геодезист. Он выложил на стол папку, снял с ручки колпачок, щёлкнул им и открыл заседание.

— Излагаю всю цепочку, Геннадий, вы любите цепочки. Пункт первый. Наше заявление об обеспечении иска суд рассматривает в день поступления и без извещения другой стороны — это норма, а нам она дала эффект внезапности. Дроздов узнал о том, что его имущество арестовано, последним из всех участников процесса. Полагаю, из телефонного звонка своего юриста, и не завидую я этому юристу.

— Кожину.

— Кожину, — подтвердил он с удовольствием дегустатора. — Пункт второй. Определение об обеспечении приводится в исполнение немедленно. Слово «немедленно» в законе встречается нечасто, и каждый раз его приятно видеть. Исполнительный лист я вчера видел. Пункт третий: копия определения ушла в Росреестр, и все семь регистрационных действий по его сделкам встали. Покупатель уже получил уведомление и уже, смею думать, сделал звонок, о котором мы с вами можем только догадываться. Пункт четвёртый: лист передан в отдел судебных приставов. Возбуждение производства, выезд, опись — вопрос ближайших дней.

— Погодите. — Я поднял руку, притормаживая этот поезд. — Объясните мне одну вещь, я на ней спотыкаюсь. Подъёмники, стенд, эвакуатор — это же имущество фирмы, а не его личное. Елене принадлежит доля. Как мы можем арестовывать чужое железо?

— Прекрасный вопрос, на нём спотыкаются и коллеги с дипломами. — Ройтман даже оживился, у него это выражалось в том, что он одел колпачок обратно. — Мы и не арестовываем чужое железо. Смотрите. Делится доля в обществе, вы правы. Поэтому арест наложен на неё — Дроздов теперь не может свою долю ни продать, ни подарить, ни заложить, и в реестр никакие изменения не пройдут. А отдельным списком идёт то, что оформлено на него как на физическое лицо, а оформлено на него, по жадности его и по глупости, немало: производственная база вместе с землёй, эвакуатор и ещё по мелочи. Вот это — его личное, и это описывают приставы. Оборудование, которое числится за обществом, никто пальцем не тронет, и когда его юрист побежит жаловаться, что мы разоряем фирму, — а он побежит, — жалоба рассыплется об эту простую бухгалтерию. Каждый удар по своему адресу, Геннадий. За этим я слежу лично, потому что один удар не по адресу — и вся конструкция едет в кассацию.

— А если он обжалует?

— Пусть обжалует, я даже помогу ему со ссылками. — Ройтман снова снял и одел колпачок обратно. — Частная жалоба на определение об обеспечении иска его исполнения не приостанавливает. Пока он пишет, имущество стоит. Пока имущество стоит, писать ему становится всё грустнее. Юриспруденция, Геннадий, наука о времени. Кто понял про время, тому необязательно кричать.

Я смотрел на него и читал: поверх глубокого индиго шёл тёплый рабочий ток, а на вкус в кабинете стоял чай с лимоном, хотя чая нам ещё не приносили. Ройтман был счастлив. Не победой даже — правильностью. Так фонит мастер, у которого мотор собрался с первого раза и завёлся с полоборота.

— Герман Аркадьевич, вопрос дилетанта. Мы всё время бьём по имуществу. По деньгам, по железу, по доле. А по нему самому? — Я подбирал слова аккуратно, как гайку на сорванную резьбу. — За то, что он делал. За поджог, за Светлану. Посадить его — можно?

Пауза вышла длиннее его обычных. Ройтман снял очки, протёр их салфеткой, надел обратно. Индиго у него потемнело на полтона.

— Можно ли посадить человека — вопрос не юридический, а арифметический, и слагаемые там не все наши с вами. — Он аккуратно выровнял папку по краю стола. — Давайте я отвечу, когда у нас на руках будет побольше бумаги. Сейчас любой мой ответ будет вам либо врать, либо обещать, а я не люблю ни того, ни другого.

Он увёл разговор дальше, к срокам и датам, и увёл мастерски, без шва. Только я этот шов видел. Ответ у него был, ответ мне бы не понравился, и он это знал. Я убрал вопрос обратно в карман — с возвратом.

Уже в дверях он добавил, глядя не на меня, а в свой ежедневник:

— И чтобы закрыть тему, о которой вы спросите завтра. Да, я ускорил приставов. Нет, я никого ни о чём не просил. Я позвонил человеку, с которым двадцать лет назад сидел в одной приёмной, и напомнил ему, что написано у него в законе. Слово «немедленно», Геннадий. Знаете, как редко людям напоминают, что у них написано в законе? И заметьте — бесплатно.

В сервис я вернулся к трём. Двор жил обычным днём: на подъёмнике висела «Гранта» со снятой защитой, Серёга искал в ней стук, Палыч ходил вдоль новых ворот со своим блокнотом и что-то как обычно мерил — по-моему, уже пятый раз за неделю, но отговаривать его было себе дороже. У мойки шумела вода.

Про поставщика я вспомнил сам, без Толяна, и набрал их менеджера из машины. Менеджер был вежлив, как автоответчик, и содержателен примерно так же: логистическое плечо, смежники подводят, всё разрешится в ближайшие дни, приносим извинения. Я слушал этот мёд и злился. Две позиции висят пятый день, у клиента «Крузак» стоит на приколе, а мне вазелином по ушам возят про плечо. По телефону интерфейс молчит, но тут он был и не нужен: когда человеку есть что сказать, он называет даты. Когда нечего — называет плечи.

— До пятницы, — сказал я. — В пятницу либо запчасти, либо я звоню не вам.

Менеджер заверил, что услышал. Услышал он или нет, выяснится в пятницу, а пока я сказал Толяну, чтоб тот нашел у конкурентов запчасть, клиента подводить не хотелось, а сам пошёл на мойку — и попал на спектакль.

Посреди мойки стоял Никита с пистолетом высокого давления в опущенной руке и с лицом человека, пережившего артобстрел. Перед ним на решётке стоял чёрный «Тигуан», и на водительской двери его, если присмотреться, виднелось матовое пятно размером с ладонь. Над пятном, нос к носу с Никитой, возвышался Мишка.

— Ты чем работал? Вот этим? — Мишка тряс перед ним бутылкой с красной этикеткой. — Это для дисков! Дис-ков! У неё кислота в составе, ей колёсный налёт жгут! Кто тебе разрешил её на кузов?

— Она рядом стояла…

— Рядом! А голова у тебя где стояла? Так, смотри сюда. Читаешь этикетку. Всегда. Каждую. Не понял слово — спросил. Спросить не стыдно, стыдно вот это вот. — Мишка ткнул пальцем в матовое пятно. — Понял меня? Опоздал с вопросом — подвёл всех.

Я стоял у входа и не вмешивался. Не так давно этими же словами и на этом же месте Толян распекал самого Мишку — тот тогда запорол химией хромированную решётку у «Прадо». Слова ушли по наследству в целости, вместе с «подвёл всех». Мишка этого не помнил, вернее, не замечал, что помнит. Хорошая тут вода, в «Диагносте». Что в неё упало, то не тонет, а всплывает через время в следующем поколении.

— Что с дверью? — спросил я.

Оба вздрогнули. Никита побелел и открыл рот — по фону его рвануло вверх серым, тоскливым — так ждут увольнения.

— Полирнём, — быстро сказал Мишка. — Верхний слой чуть прихватило, до базы не дошло. Гриша глянул уже, говорит — полчаса работы. Мы за свой счёт, шеф. В смысле — за мой. Я недоглядел, я наставник.

Серое над Никитой дрогнуло и поехало вниз, а на его месте проступило удивлённое, тёплое, почти детское. Парень услышал, что его не сдали. Судя по лицу, с ним такое случилось чуть ли не впервые.

— За счёт заведения, — сказал я. — Первый косяк на новой работе оплачивает касса, это традиция. Второй такой же — уже будем разбираться. Этикетки читай.

— Понял, — сглотнул Никита. — Читать всегда.

Ушёл я с мойки, унося на языке карамельный привкус чужого облегчения, и в машине, пока сидел с бумагами, поймал себя на том, что листаю в телефоне галерею. Само вылезло, пальцы привели. Фотография из апреля: жёлтое здание с кривой вывеской, письменные буквы, которых я не понимаю, у входа мужик в шлёпанцах. Почтовое отделение города Катманду. Шерп прислал этот кадр в день отправки, вместо трека, и с тех пор кадр жил у меня в телефоне.

По уму его полагалось стереть в ту же минуту. Единственная физическая нитка между письмом миллиардера Викторова и таксистом Петровым лежала у таксиста Петрова в кармане — гениальная конспирация, Штирлиц рукоплещет стоя. Я навёл палец на корзину. Подержал. И не нажал, как не нажимал уже раз десять. Потому что, кроме этого жёлтого домика, у моего плана не было ни одного вещественного доказательства, что он вообще существует. Сотрёшь — и останется одна вера, а с верой у меня в последнее время перебои. Я закрыл галерею. Слабость, оформим как рассрочку: сотру после того, как письмо сработает. Если сработает.

Вечером я встал у Леры к плите и жарил картошку — на сале, с луком, по-гаражному, как когда-то с Лёхой, у которого это блюдо называлось «ужин победителей» и готовилось из всего, что нашлось в гараже к ночи. Лера ходила вокруг плиты кругами, как Маркиз вокруг сметаны.

— Мне вот интересно. — Она сделала вид, что поправляет полотенце на крючке, и сняла со сковородки шкварку. — Последняя, честное слово. Мне интересно, почему у тебя это получается, а у меня нет. Я всё делаю по рецепту, до грамма. У меня выходит гарнир. У тебя — событие.

— Потому что ты жаришь картошку, а надо жарить лук. Картошка сама приложится… Так. Стоп. Это уже четвёртая последняя.

— Производственные потери. — Она посмотрела на меня честными глазами. — Усушка. Утруска. Хочешь оспорить — составляй акт.

— Составлю. По форме, с двумя подписями.

— Вторую подпись ты где возьмёшь? Свидетелей нет.

Свидетелей действительно не было, и половина шкварок исчезла бесследно, как активы через прокладку. За ужином она рассказала новость, от которой мне сделалось тепло и тесно одновременно. Звонила Зинаида Павловна. Не мне — ей. Они, оказывается, обменялись номерами ещё в Дубках, у калитки, пока я загружал банки, и с тех пор перезванивались уже дважды, о чём мне знать не полагалось.

— Смородина наливается, — доложила Лера, копируя бабушкину интонацию так похоже, что я моргнул. — Велено быть в июле. Мне велено. Про тебя было сказано: своего привози, так и быть, пусть тоже ягоду поест. Своего, Ген. Я теперь главная, а ты при мне.

— Быстро тебя завербовали.

— Меня кормили пирожками и дали грядку. — Она подняла палец. — Личную. У меня в жизни не было ни одной грядки, у меня даже кактус в офисе казённый. Так что не иронизируй, у нас с Зинаидой Павловной серьёзные отношения.

— И о чём вы там разговариваете два раза в неделю, если не секрет?

— Секрет. — Она подумала и смилостивилась: — Ну, про тебя, естественно. Она спрашивает, кормлю ли я тебя. Я честно отвечаю, что чаще ты меня. Она говорит: это ничего, это у вас пройдёт. Ещё она мне рассказала… — Лера осеклась, посмотрела на меня и махнула рукой. — Нет, это я приберегу. Будешь себя плохо вести — обнародую.

Я изобразил спокойствие и налил ей морса. Что именно бабушка могла рассказать про меня, как Гену, я не догадывался — у неё в запасе имелись только то, что касалось Максима, с гусем на Рождество, рыбалкой, карасями в сметане и гортензиями вдоль дорожки. Пока эти истории ходили без имён и дат, они были безопасны. Пока.

Она говорила легко, поверх шло чистое янтарное, а у меня внутри крутился знакомый шершавый камешек. Вот сидит женщина, которую там, в Дубках, уже посчитали своей. Ей звонит моя бабушка — бабушка человека, которого официально нет в живых, — и они обсуждают ягоду. Она вошла в самую середину моей настоящей жизни и обжилась там, а главной двери в этой жизни так и не видела. Дверь я держал закрытой своими руками. Бабушка сказала бы: вот про это я тебе и говорила, Максимушка. Камень в сапоге сам не рассасывается.

После ужина стол сменил профиль: посуду сдвинули, посередине встал ноутбук, и мы занялись Ингой. Вернее, наживкой.

Кандидатов я отобрал заранее, ещё днём, между «Грантой» и звонком поставщику. Теперь мы смотрели их вдвоём. Требования к наживке я сформулировал так: фирма должна быть живая, с витриной такой красоты, чтобы у конкурента загорелись глаза. И с нутром такого качества, чтобы через полгода работы с ней он проклял день, когда научился читать.

— Вот, — сказал я на третьем кандидате. — «Ени Анадолу Текстиль», Стамбул. Смотри, какая витрина.

Витрина была загляденье: сайт на четырёх языках, сертификаты рядами, каталог толще словаря, цена на двенадцать процентов ниже рынка. Обещали всё и сразу и еще и с «индиримом».

— Хорошая цена. — Лера всмотрелась. — Подозрительно хорошая. Я бы у них сама запросила образцы… Так, а чего ты так загадочно улыбаешься?

— Читай нутро. — Я открыл вторую вкладку, потом третью и четвёртую. — За три года фирма четыре раза поменяла юрлицо, названия различаются одной буквой. Два арбитража с российскими покупателями, оба за недопоставку, оба слиты в никуда, потому что ответчик к тому времени уже назывался иначе. Отгрузки скачут между тремя портами. Учредители кочуют по кругу, как лошади в карусели. Это фирма-вывеска. Вывеска свежекрашеная, за ней — сарай.

— И как ты их нашёл?

— По любимому правилу. Смотреть надо на частоту смены вывески, остальное они нарисуют. Приличная фирма название бережёт, у неё, кроме названия, по большому счёту ничего и нет. А эти меняют его, как перчатки, — значит, им регулярно есть от чего убегать.

Лера откинулась на спинку стула и долго смотрела на экран. Янтарь её потускнел, и по низу пошла серая муть.

— Проговори мне ещё раз, что мы делаем. Вслух. Мне надо услышать.

— Мы составляем проект контракта с этой фирмой. Настоящий по форме, с реальными цифрами, без единой фальшивой строки — кроме того факта, что подписывать его ты не собираешься. Документ полежит на видном месте две минуты. Всё. Мы никого не обманываем: бумага без подделки, цифры без вранья, в руки никто никому ничего не суёт. Мы один раз не уберём документ со стола. Дальше человек всё сделает сам. Если он вор.

— А если она не возьмёт?

— Тогда документ вернётся в папку, а я приду к тебе и скажу: прости, я — недоверчивая скотина, а подруга у тебя хорошая, десять лет не шутка. И буду это говорить искренне, потому что мне очень хочется ошибиться.

Она отошла к окну и постояла там, обняв себя за локти. Я не читал её — нарочно, изо всех сил не читал, отвернул антенну, как отворачивают глаза. Есть решения, при которых подглядывать нельзя даже мне. Особенно мне.

— Десять лет, Ген. — Она говорила в окно. — Она… Она знает, как звали мою первую собаку. И если всё это время… — Лера развернулась. Лицо у неё было собранное, рабочее. — Печатай контракт. Один экземпляр, у меня в кабинете, из моего принтера. В файлах его быть не должно.

— Не должно, — согласился я. — И вот ещё что. В четверг у тебя перед обедом пусть Маша уйдёт на почту.

Про Елену вспомнил телефон — вздрогнул на столе в одиннадцатом часу, когда мы уже домывали посуду. Сообщение было длинное, с обстоятельными запятыми. У неё всё спокойно, муж «занят своими проблемами» — формулировка, за которой стояла неделя нашего с Ройтманом труда, — дети пишут из лагеря и с практики, а сама она соскучилась и собирается в пятницу навестить «нашу общую знакомую». Дальше шёл абзац, ради которого всё и писалось: маршрут она продумала, поедет с пересадками, три или четыре, часть пути на каршеринге, часть на маршрутках, телефон возьмёт запасной.

Я перечитал абзац дважды. Первым движением было набрать её и прогнать весь маршрут по точкам, с картой, как мы делали в мае. Я даже открыл клавиатуру. Потом посмотрел на часы и на собственное отражение в тёмном окне — человек, у которого за спиной «Зам-Зам», банкомат с неизвестным углом и пятничная монета в воздухе. Везде успевающий, всё контролирующий. Смешно.

Она взрослая женщина, сказал я себе. Она полтора года водила за нос Дроздова, у которого нюх на чужие тайны, и ни разу не спалилась. Пересадки, запасной телефон — да она осторожнее меня. Не маленькая девочка. Разберётся.

«Хорошо. Привет ей от нас», — ответил я, стёр «от нас», написал «от меня», отправил и пошёл спать со спокойной совестью. Совесть, как выяснится позже, спокойна ровно до тех пор, пока не досчитаешь до конца хотя бы одну цепочку. Но досчитывать было лень, а посуда кончилась.

Я отложил телефон и уснул легко, как в детстве, и последнее, что успел подумать: надо же, целый день прошёл, а никто не пытался меня утопить, посадить, купить или сфотографировать. Тихая, мирная среда. Побольше бы таких.

Про пятницу я старался не думать. Получалось через раз.