Глава 10

Орлову я позвонил в пятницу, в девять утра, из бокса — стоя перед стеллажом, где полагалось лежать двум амортизаторам и комплекту колодок и где вместо них лежала пыль. Толян топтался рядом и делал вид, что проверяет накладные. На самом деле он ждал, начну ли я ругаться.

Ругаться я не стал. За вчерашний вечер злость у меня отстоялась и разделилась на фракции: сверху плавало раздражение, годное разве что на хлопанье дверьми, а внизу лежал холодный тяжёлый осадок, с которым уже можно было работать. Дважды за неделю, из шести позиций четыре, и мимо идут именно клиентские. В снабжении я понимаю поменьше Толяна, зато в точных ударах понимаю побольше многих. Точный удар от случайного отличается адресом. Эти ложились по адресу.

Гудок прошёл один раз.

— Думал, уже не позвоните. — Голос у Орлова был утренний, скучающий, с чаем внутри. — Приезжайте, потолкуем.

И всё, гудки. Ни «когда вам удобно», ни «диктую адрес». Человек назначил встречу четырьмя словами и повесил трубку, уверенный, что я поеду. Обиднее всего, что он был прав: я уже прикидывал, во сколько буду в Подольске.

— Ну чего там? — спросил Толян.

— Еду к поставщику. Лично.

— Съезди, шеф, съезди. — Толян бросил накладные на верстак. — А то вчера клиент как узнал, что запчасти ждать неделю «и то не факт»… короче, забрал машину как есть, на старых колодках. И поехал, я так понимаю, к «АвтоЛайну» — у них, говорят, всё в наличии всегда. Понял, да? В наличии. Всегда.

Я понял. В этом и была вся конструкция: у них — в наличии всегда, у нас — «логистическое плечо». Клиент голосует колёсами, колёса катятся в Подольск. Красивый механизм, и главное — ни одного отпечатка пальцев на нём.

Толян посмотрел на меня чуть с прищуром:

— Морду бить или договариваться?

— Разговаривать. Морду бить — уже не двухтысячные, Толь.

Дорога до Подольска заняла чуть меньше часа, и всё это время я потратил на инвентаризацию. Что я знаю: сбои начались через два дня после того, как определение суда встало поперёк чьей-то тихой покупки. Что я предполагаю: покупатель, взявший активы Дроздова за сорок процентов цены, получил уведомление о приостановке и легко выяснил, чей адвокат эту приостановку устроил. Чего я не знаю: зачем меня зовут. Показать кран, из которого перекрыли воду? Кран мне уже показали, для этого не зовут в гости. Значит, будут смотреть. На чужом поле, по чужим правилам, под чужой чай. Прекрасные исходные, Геннадий Дмитриевич, поезжайте, вас там ждут.

Центральный сервис «АвтоЛайна» стоял на выезде из Подольска и выглядел так, как в рекламных проспектах выглядит слово «сеть»: стеклянный фасад, три флага, парковка с разметкой, на разметке ни одного окурка. Я оставил «Киа» между двумя ухоженными кроссоверами — она смотрелась среди них, как я на совете директоров в нынешнем своём качестве, — и пошёл к входу.

Клиентская зона у них была с кофемашиной и кожаными диванами. А у окна, вполоборота к залу, стоял Гурьев.

Я узнал его с одного взгляда и дальше шёл уже на автопилоте. Тёмная ветровка при летней погоде, руки в карманах, седой ёжик, борцовская шея. Он смотрел в окно, на парковку, и не повернулся, когда я проходил, — ни на звук двери, ни на движение в стекле, в котором меня не мог не видеть. Стоял человек и изучал припаркованные машины. Может, и мою.

Я привык, что люди фонят. Все, всегда, любые: злые, спокойные, влюблённые, спящие в зале ожидания. Орлов и Захаров закрыты, но их закрытость сама по себе излучение — ровная стальная поверхность, о которую скребёшься. От Гурьева не шло ничего. Вообще. Как поначалу от Ивана. Пыльное место у окна, пустое, как выключенный телевизор. Я прошёл в четырёх метрах от человека и не поймал ни цвета, ни вкуса — даже короткого всплеска внимания не было, хотя само внимание было, я его чувствовал спиной, той частью себя, которая старше любого интерфейса. Вся жизнь тренировки, надо думать. Человек научился не быть. Сталь я видел, об сталь я стучался, но с отсутствием я встретился впервые, и мне оно понравилось куда меньше стали.

— Геннадий. — Орлов вышел мне навстречу сам, из служебной двери, без пиджака, в рубашке с закатанными рукавами. Руку подал крепко и коротко, и на этом коротком контакте я получил его целиком, сколько он выдаёт: мокрый асфальт с прожилками стали, а на языке — металл, разведённый морской водой. Ни больше, ни теплее, чем в прошлый раз. У этого человека и рукопожатие было дозированное. — Хорошо, что приехали. Пойдёмте, покажу хозяйство. А то вы у меня всё по кабинетам сидели, а кабинет — место лживое, там любой дурак хозяин.

И повёл. Не в кабинет со стаканом и картой — через цех.

Цех у него был большой, светлый, на восемь постов, и работал он, как работает дорогой механизм: без крика. Механики в одинаковой форме с логотипом, инструмент на тенях-стендах, у каждого поста планшет. Пахло новой резиной и чистым маслом — у чистого масла, если кто не знает, тоже есть свой запах, он честнее любого аудита. Я шёл и профессионально завидовал. Тихо, по-белому, но завидовал.

— Восемь лет этому корпусу, — сказал Орлов, не оборачиваясь. — Начинал с двух постов и одного жулика-приёмщика. Жулика выгнал, посты остались. С Дмитрием Андреевичем, кстати, выходим на сделку. Хотя… — он чуть повернул голову, — вы, наверное, в курсе. Вы же у него консультант-помощник.

Небрежность была выточена вручную. Так, между делом, вполоборота, о главном.

— В курсе, — сказал я.

— Дмитрий обмолвился, что вы давно вместе работаете. — Орлов остановился у поста, где парень в перчатках затягивал рычаг. Постоял, посмотрел на затяжку. Парень под хозяйским взглядом работать не перестал и даже не обернулся — вышколенные они тут у него. — А я почему-то такой информации нигде не нашёл. Хотя смотрел, поверьте, внимательно.

— Давно, — подтвердил я. — Отношения бездоговорные.

— Бездоговорные. — Он повертел моё слово и двинулся дальше вдоль постов. — Богатое слово. Обычно за ним прячется либо родня, либо касса мимо налоговой. И, простите великодушно за бестактность… хорошо платит господин Романов?

— Не жалуюсь.

— Не жалуетесь.

Повторил он это тихо и уже не для меня — так прикидывают вес: подняли, подержали и потом поставили. Что у него в этой прикидке сходилось, а что упрямо не желало, вслух он не сообщил, да мне и без озвучки было ясно. Консультант, у которого нет договора, зато откуда-то есть сервис с ангаром. Хорошая задачка, Вадим Сергеевич, содержательная. У Ивана вон такая же лежит вторую неделю, и ничего, живой. Становитесь в очередь.

Между постами нас догнал мастер-приёмщик с планшетом, сунул хозяину экран. Орлов скосился, качнул подбородком — и мастера как отменили. За всю прогулку по цеху ему никто не сказал ни слова, и сам он своим — тоже. Из всего цеха разговаривали только мы двое, и то один из нас в основном взвешивал.

— Я, собственно, чего приехал-то, Вадим Сергеевич. — Пора было бить в свою точку, пока меня водили по чужим. — Что с поставками? Дважды за неделю сбой, из шести позиций четыре, и мимо идут как на подбор клиентские. Мы вроде обо всём договорились. Или закрываем лавочку?

Орлов остановился у открытых ворот цеха. За воротами был двор, дальше — мойка, за ней склад с погрузчиком. Он смотрел на этот свой отлаженный мир и отвечал мне без спешки, нараспев, как объясняют погоду и курс доллара.

— Времена сейчас не самые лёгкие, Геннадий. Логистика хромает, контрагенты новые, необкатанные, всё лихорадит. — Он развёл руками — на ширину, положенную жанру, ни сантиметром шире. — Наладится. Главное — доверять друг другу. Ведь так?

— Я уже пробовал доверять. Чуть в КПЗ не загремел.

— То было недоразумение.

Без паузы. Без смены тона. Три слова, которыми человек закрыл историю с подброшенным мне пистолетом, как закрывают форточку. Он не оправдывался, не отпирался и даже не признавал — он сообщал мне, что тема исчерпана и в его учётных книгах значится недоразумением. Меня качнуло изнутри горячим, и я убрал это горячее туда же, куда убираю всё горячее в рабочее время. Захочет — расплачусь позже, с процентами.

Сзади подошёл Андрей с папкой в руках.

— Вадим Сергеевич, подпись нужна. Банк до двенадцати просил.

Орлов взял папку, подписал в трёх местах, не читая и не переставая смотреть на двор, вернул. Андрей ушёл. Весь эпизод занял секунд двадцать, и за эти двадцать секунд мне показали больше, чем за экскурсию: человеку носят на подпись миллионы, а он не отрывает глаз от того, что считает важным. Важным в данную минуту считался я.

— Кстати, по Дроздову. — Орлов двинулся дальше, во двор, на солнце. — Ваш адвокат, если не путаю, ведёт дело его супруги? О расторжении брака.

— Слышал о таком. Но не все дела моего адвоката касаются меня.

— Да? А мне казалось, вы за жизнью известного нам депутата следите пристально.

— В рамках наших с ним недопониманий, разве что. — Я дал этой фразе отлежаться и добавил тем же тоном, каким он спрашивал про Романова: — А вот пристальное внимание, кстати, в последнее время проявляют к моему сервису. Машина серая стоит, люди в ней сидят, смотрят. Вы, случайно, не в курсе, кто бы это мог быть?

Орлов остановился. Повернулся ко мне всем корпусом, неторопливо, и посмотрел прямо — светлыми, ничего не отдающими глазами. Фон его при этом не сделал ничего. Понимаете, в чём штука: у живого человека на прямой вопрос «накой ты за мной следишь» обязательно дёргается что-нибудь. Раздражение, веселье, азарт, испуг — что-нибудь, хоть на волос. Мокрый асфальт с прожилками стали, который я читал в нём весь разговор, остался мокрым асфальтом с прожилками стали, без единой новой трещинки, будто мой вопрос упал мимо, в траву. И вот это неподвижное ничего было мне ответом почётче любого «да». Мой вопрос его не удивил.

— Нет, — сказал он. — Не понимаю, о чём вы. Мы же обо всём договорились.

Час назад я привёз ему эту фразу как претензию. Увозил я её обратно уже как условие, причём ни одно слово в ней за это время не поменялось.

До ворот он проводил меня сам. Я взялся за ручку двери, и тут он окликнул меня в спину — легко, без нажима, будто вспомнил ерунду:

— Ангар-то растёт? Крылов ваш, слышал, фундамент захватками льёт, чтобы сервис у вас не вставал. Толковый прораб, берегите. Толковых нынче разбирают.

Я обернулся. Орлов шёл к своему стеклянному фасаду и не оглядывался.

Фамилию Крылова я ему не называл. Про захватки знали четверо: я, Толян, Палыч и сам Крылов. Угроз я не услышал ни одной — мне между делом, у самой машины, сообщили, что двор мой просматривается до уровня технологии заливки бетона. И пошли пить свой чай.

Через клиентскую зону я выходил уже один: место у окна пустовало. Гурьев исчез вместе со своей ветровкой, и никто из сидевших на кожаных диванах, судя по лицам, не заметил ни что он тут стоял, ни что перестал. Работа у человека такая — не оставлять следов даже в чужой памяти. Я задержал взгляд на пустом месте на полсекунды дольше нужного и вышел на солнце.

Первые километров двадцать обратной дороги я ехал молча, без радио, и складывал. Складывалось паршиво, зато честно.

Сбои начались не от логистики. Сбои начались через два дня после того, как определение суда заморозило регистрацию семи сделок, в которых покупателем — через прокладку, через общество из Подольского района — стояли его люди. Дроздов продавал, Орлов брал за сорок процентов цены, всё было тихо и почти законно, и тут серпуховский таксист со своим московским адвокатом воткнул лом в шестерни. Формально я чист. Даже Захаров сам отдал нам развод как наше поле. Формально чист и Орлов: у него логистика, времена нелёгкие, контрагенты необкатанные. Никто никому ничего не предъявил. Просто мне перекрыли четыре позиции из шести и в лицо, с прогулкой по цеху, дали понять, что кран — вон он, и рука — вон она.

И вторая мысль, похуже первой. Захаров ведь предупреждал, дословно: между Орловым и Дроздовым не лезь, у меня там своё. Я не лез. Я шёл по разводу, по разрешённой тропинке, и тропинка сама вывела меня аккурат между ними. Разницу между «не лез» и «оказался между» мне вряд ли кто-нибудь зачтёт.

А третьей мыслью шёл Романов. Орлов сегодня трижды, как бы невзначай, потрогал эту тему — работаете давно, договора нет, платит хорошо ли. Человек с его биографией не задаёт случайных вопросов трижды. Он искал шов, место, где мои две жизни сшиты, и искал в правильном районе: связка «таксист — владелец завода» действительно не объяснялась ничем из моих бумаг. Пока я мог утешаться одним: правильный район ещё не адрес. Но копал он туда, куда надо, и копал не лопатой — буром.

На заправке под Чеховом я взял кофе из автомата и набрал Русика.

Он не ответил. Перезвонил минут через семь, когда я уже сидел в машине и грел стакан ладонями.

— Ген Дмитрич, извиняй, руки в тавоте были. Ты по делу или соскучился?

— По делу. Нужен второй канал — расходники и ходовая, постоянно, начиная со вчера.

В трубке стало тихо, и тишина мне не понравилась. Русик у нас человек громкий, паузы ему не свойственны.

— Объёмы назови, — сказал он наконец.

Я назвал. Он помолчал ещё дольше.

— Не потяну, ты же расширился не слабо.

— Совсем?

— Слушай, я тебе врать не буду, у нас с тобой не те отношения. — Голос у него стал усталый. — Расходники дам, и дам хорошо: колодки, фильтры, масло, свечи — тут я живой, тут бери сколько унесёшь, ещё и посмеёмся над твоим прайсом. А ходовую не вытяну. У меня склад двести квадратов, Ген Дмитрич. Двести. Чтобы держать под тебя стойки и амортизаторы на все твои марки, мне надо половину склада заморозить, и лежать оно будет полгода. Я на воздухе разорюсь.

Я смотрел на стакан с остывающим кофе и мысленно вычёркивал половину плана, который час назад казался мне таким изящным.

— Под заказ как раньше возить сможешь?

— Смогу. Плюс-минус пару дней, в зависимости от детали, ну и плюс проценты. — Он хмыкнул, невесело. — Только оно тебе надо? Ты ж клиенту дату называешь и в неё попадаешь, у тебя на этом весь бизнес стоит. Как ты ему скажешь «пару дней туда-сюда»?

Никак. В том и была засада. Даже день сверху — и «Диагност» превращается в обычный сервис у трассы, каких на этом шоссе сорок штук, и вся моя репутация уходит туда же, куда ушли колодки для «вчерашнего клиента».

— Значит, так, — сказал я. — Расходники берём с понедельника, весь список, объёмы пришлю сегодня. По ходовой… дай телефон, кто возит.

— Дам. Только он тебе не понравится. Сидит в Домодедово, цены задирает, с новыми работает по стопроцентной предоплате. Зато у него есть всё и всегда.

Всё и всегда. Второй раз за день я слышал эту формулу, и второй раз за ней стояло, что за неё придётся заплатить чем-то помимо денег.

— Ген Дмитрич. — Русик замялся. — А случилось-то у тебя чего? Ты ж вроде с большими работал, у тебя всё ровно было, штиль полный.

— Погода портится.

— А. Ну, погода, да — бывает. — Дальше он лезть не стал, и за это я его отдельно уважаю. — Ты вот что. Я мелкий, конечно, против твоих красивых. Но добро помню и тебе должен, не бегаю от этого. Так что, если чего — звони, не стесняйся.

Я убрал телефон и допил кофе, окончательно остывший. Итог был половинчатый и оттого честный: расходники я закрыл, ходовую нет. По ходовой мы оставались на крючке у вежливых менеджеров с их логистическим плечом, и снять нас с этого крючка можно было либо предоплатой незнакомому жулику из Домодедова, либо собственным складом — а склад это деньги, площадь и человек, который на нём живёт.

Вот, собственно, и вся арифметика сегодняшнего дня. Мне показали кран, я нашёл второй, и второй оказался вдвое тоньше первого.

Толяну я отзвонился оттуда же: с понедельника расходники идут от Русика, объёмы соберём вечером, по ходовой пока живём как жили. Старому поставщику заказы резать наполовину — по тем позициям, что Русик закрывает, — но не обнулять. Пусть висят на длинном поводке: по тому, как у них дальше поедут сроки и как будут меняться голоса в трубке, я про Орлова узнаю побольше, чем из сегодняшней экскурсии по цеху.

— Понял, — сказал Толян. И, помявшись, добавил: — Шеф, а этот, который поставщик… он нам мстит, что ли? За что?

— За геометрию, Толь. Мы встали не в том месте чужого чертежа.

— А. — Толян помолчал. — Ну, у нас свой чертёж есть. Палыч вон опять с блокнотом ходит, меряет каждый метр погонный. Говорит, где-то зазор гуляет на миллиметр. Я ему говорю: Палыч, это у тебя рулетка гуляет. Обиделся.

С этой бытовой ноты день почти выправился, и до вечера я даже успел откатать три городских заказа — мироздание прислало мне двух молчаливых старушек и одного студента с чемоданом, все трое без чертовщины, спасибо ему за выходной. А в восьмом часу, когда я парковался у Лериного дома, позвонил Захаров.

Я ответил на второй вибрации. Тишина в трубке была рабочая, его фирменная: он всегда пару секунд молчал, прежде чем начать, будто досматривал документ.

— Я же просил, — сказал он.

Ни здравствуйте, ни имени. По голосу — ровному, без металла — я не понял ничего, и это само по себе было плохим знаком: обычно у него в голосе читалась хотя бы усталость.

— Я работал по разводу. Вы сами сказали: это наше поле, туда не вмешиваетесь.

Пауза. Длинная, секунд на пять. Где-то у него там, на фоне, хлопнула дверца машины.

— Формально — да.

И снова пауза, и в этой второй паузе поместилось всё, что он думал про слово «формально», про моего адвоката, про семь замороженных сделок и про то, как теперь выглядит его «своё» на той автобазе.

— Больше так не делайте, — сказал Захаров и положил трубку.

Я посидел с телефоном в руке. За всё время нашего сотрудничества — с первой папки в парке Талалихина, через все передачи, ориентировки и загранпаспорт за пять дней — этот человек заканчивал разговор одним и тем же словом. Принято. Слово было казённое, неласковое, но оно означало: баланс сошёлся, работаем дальше. Сегодня «принято» не прозвучало.

В доме горел свет, на кухне двигалась тень — Лера что-то готовила, судя по решительности силуэта, воевала с духовкой. Я посидел в машине ещё минуту, выключил зажигание и пошёл в дом.

Воевала она, как выяснилось, с уткой. Утка сопротивлялась второй час и пока вела по очкам.

— Не подходи, — предупредила Лера, не оборачиваясь. Волосы у неё были подколоты карандашом, на щеке мука. — У нас с ней личное. В интернете написано «простой рецепт», Ген. Простой. Я шесть раз перечитала — что-то не сходится.

— Помощь предлагать можно?

— Нельзя. Можно налить мне вина и рассказать, почему у тебя лицо, как у моего аудитора в марте.

Я налил и рассказал разрешённую часть: поставщик мудрит, пришлось съездить в Подольск, договорились, но осадок остался. Про цех, про Гурьева у окна и про фамилию Крылова, лежащую в чужом кармане, рассказывать не стал. Осадок от этого меньше не делался, зато утка у Леры к десяти всё-таки сдалась, и по такому случаю мы съели её прямо на кухне, без сервировки, отламывая кто как может. И еще, на радость Леры, утка получилась действительно вкусной.

Уже ночью, лёжа в темноте, я досчитал неделю до конца. Ивана отбили в кредит: пятница, к которой он обещал поднять архив банкомата, прошла целиком, и от него за весь день ни звонка, ни строчки. Дроздова описали при понятых. Орлов показал мне кран, цех и осведомлённость. Захаров забрал своё «принято». Урожайная неделя, с обеих сторон бухгалтерии, и сальдо по ней явно ещё не подбито.