Глава 15

Кадр приехал на третий день. Никита организовал это, не спрашивая. Просто сказал утром, что его водитель заберет кота у Нины Георгиевны и привезет сюда. Я хотела возразить, сказать, что это лишнее, что я не собираюсь оставаться здесь вечно, но он посмотрел на меня своим тяжелым взглядом и добавил: «Тебе будет спокойнее». И я промолчала, потому что он был прав. Кадр вошел в дом с видом завоевателя. Обнюхал углы, проинспектировал кухню, потерся о ноги Марии Петровны и замер, увидев Никиту. Я ждала шипения, презрительного взгляда, демонстративного игнорирования. Всего того, чем мой кот обычно встречал чужих мужчин. Вместо этого Кадр подошел к нему, боднул головой колено и требовательно мяукнул. Никита наклонился и взял его на руки. Кот устроился у него на сгибе локтя, как будто делал это всю жизнь, и заурчал так громко, что было слышно на другом конце комнаты. Я стояла и смотрела на эту картину, большой мрачный мужчина с рыжим котом на руках, и не могла поверить своим глазам. – Предатель, – сказала я Кадру. Он даже ухом не повел. – У меня была кошка в детстве, – сказал Никита, почесывая Кадра за ухом. – Маруся. Черная, с белым пятном на груди. Она умерла, когда мне было четырнадцать, и я рыдал неделю. Родители хотели завести новую, но я отказался. Он говорил об этом просто, без надрыва, и я поняла, что он делится со мной чем-то важным. Не трагедией, не болью, просто кусочком себя, который обычно прячет от чужих глаз. Так начались наши вечера. Мы ужинали вместе каждый день, сначала в столовой, потом на кухне, когда Мария Петровна уходила домой. Никита оказался неожиданно хорошим кулинаром, не в смысле сложных блюд, а в смысле простых вещей, приготовленных правильно. Паста с томатами и базиликом. Омлет с сыром и зеленью. Стейк, прожаренный именно так, как нужно. Он готовил молча, сосредоточенно, а я сидела на высоком стуле у барной стойки и наблюдала за его руками: большими, уверенными, удивительно ловкими. После ужина мы перемещались в библиотеку, комнату, которая поразила меня в первый же день. Стены от пола до потолка заставлены книгами, настоящий камин, два глубоких кресла у огня. Никита наливал себе виски, мне – вино, и мы разговаривали. О чем? Обо всем и ни о чем. Он рассказывал про Аню, как она боялась темноты после смерти родителей, как приходила к нему в комнату каждую ночь и спала, свернувшись калачиком у его спины. Как он возил ее на уроки танцев, хотя ненавидел ждать в машине по два часа. Как она впервые напилась на выпускном, и он забирал ее из школы в три часа ночи, злой и одновременно гордый, что она позвонила именно ему, а не кому-то из друзей. Я рассказывала про отца. Про то, как он учил меня держать камеру, когда мне было шесть лет, и его руки казались мне самыми надежными в мире. Про его командировки в горячие точки, про ночи, когда тетя, которая присматривала в это время за мной, не спала, прислушиваясь к каждому звуку телефона. Про его возвращения, всегда с подарками, всегда с историями, которые он рассказывал только мне, потому что тете было бы слишком страшно их слышать. – Ты знаешь, он умер три года назад, – сказала я однажды, глядя на огонь в камине. – Рак. Я была с ним каждый день, отменяла съемки, спала в больнице на стуле. В последнюю ночь он взял мою руку и сказал: «Ты моя лучшая работа». А утром его не стало. Никита молчал. Не говорил пустых слов утешения, не пытался сравнивать наши потери. Просто сидел рядом, и его молчание было теплее любых слов. Мы не говорили о главном. Он не рассказывал о Лизе, я знала только то, что прочитала в интернете и услышала обрывками. Я не рассказывала о Павле, он знал достаточно, чтобы понять, но не все, далеко не все. Мы кружили вокруг наших главных ран, как планеты вокруг черных дыр, достаточно близко, чтобы чувствовать притяжение, но не настолько, чтобы упасть внутрь. Может, так было правильно. Может, некоторым вещам нужно время. Разговоры затягивались до глубокой ночи, иногда до трех, до четырех утра. Мы сидели в своих креслах, Кадр перемещался между нами, требуя внимания то от одного, то от другого, а за окнами медленно светлело небо. Я не помнила, когда в последний раз разговаривала с кем-то так долго, так откровенно, так легко, несмотря на тяжесть тем. С Павлом я научилась молчать. Каждое слово могло быть использовано против меня. Каждое слово было поводом для ссоры, каждая эмоция признаком слабости. Я разучилась говорить о себе, разучилась делиться, разучилась доверять. С Никитой я вспоминала. Это произошло на пятый вечер. Мы сидели в библиотеке, как обычно, только ближе друг к другу, чем раньше. Наши кресла каким-то образом сдвинулись за эти дни, и теперь я могла дотянуться до него, если бы захотела. Кадр спал у камина, свернувшись в рыжий клубок, а за окном шел первый осенний снег, ранний, неожиданный, превращающий сад в черно-белую фотографию. Никита рассказывал о своем первом отеле, маленькой гостинице в Суздале, которую он купил за копейки и превратил в конфетку за два года. Я слушала его голос, смотрела на отблески огня на его лице и думала о том, как странно все сложилось. Месяц назад я не знала о его существовании. Две недели назад – боялась его. А теперь сижу в его доме, слушаю его истории и чувствую себя в безопасности впервые за пять лет. – Дина, – сказал он вдруг. Что-то в его голосе заставило меня поднять глаза. Он смотрел на меня не так, как обычно, не тем внимательным, изучающим взглядом. Иначе. Так, как мужчина смотрит на женщину, которую хочет поцеловать. – Да? Он не ответил. Встал со своего кресла, подошел ко мне. Я тоже встала, автоматически, не думая. Мы стояли друг напротив друга, так близко, что я чувствовала тепло его тела, запах его одеколона, слышала его дыхание. – Я пытался не делать этого, – сказал он тихо. – Пытался держать дистанцию, давать тебе время, не давить. Но я больше не могу. – Никита… – Скажи мне остановиться, и я остановлюсь. Скажи мне уйти, и я уйду. Но если ты промолчишь… Я промолчала. Его рука поднялась к моему лицу, медленно, давая мне время отшатнуться. Я не отшатнулась. Пальцы коснулись щеки, скользнули к виску, зарылись в волосы. Мое сердце билось так громко, что он наверняка слышал. Никита наклонился. Его губы коснулись моих. Осторожно, нежно, почти невесомо. Вопрос, а не утверждение. Я ответила, сама не знаю как, тело действовало раньше разума. Приподнялась на цыпочках, положила руки ему на грудь, почувствовала под ладонями, как бьется его сердце. Поцелуй углубился. Его руки на моей талии, осторожные, не сжимающие. Мои, на его плечах, вцепились в ткань рубашки. Я чувствовала вкус виски на его губах, чувствовала его тепло, силу, его сдержанность. Он целовал меня так, будто я хрупкая, будто могу сломаться от неосторожного движения. И тогда что-то случилось. Он отстранился. Резко, как будто обжегся. Отступил на шаг, потом на два. Его лицо окаменело, в глазах мелькнула боль. – Никита? – Это ошибка, – голос хриплый, чужой. – Прости. Это была ошибка. И вышел из комнаты, не оглядываясь. Я стояла у камина и смотрела на закрывшуюся дверь, не понимая, что произошло. Минуту назад он целовал меня, а теперь – «ошибка»? Что я сделала не так? Что изменилось за эти несколько секунд? Кадр проснулся, подошел ко мне, потерся о ноги. Я машинально наклонилась, взяла его на руки, прижала к груди. Он замурлыкал, не понимая, почему хозяйка дрожит. Я не пошла за ним. Поднялась в свою комнату, легла на кровать, уставилась в потолок. За окном все еще шел снег, тихий и равнодушный к человеческим драмам. Кадр устроился рядом, его мурлыканье постепенно затихло, он заснул. А я лежала и думала: что теперь? Утром он вел себя как обычно: вежливо, отстраненно, ни словом не упоминая о том, что произошло ночью. За завтраком мы обменялись парой фраз о погоде, о планах на день. Он уехал в офис, я осталась одна в огромном доме, который вдруг показался мне чужим и холодным. Сообщение с незнакомого номера пришло около полудня. Я не хотела его открывать, но что-то заставило меня нажать на кнопку. «Он тоже тебя бросит. Как все. Ты ничего не стоишь, Дина. Ты никому не нужна». Павел. Руки затряслись, телефон едва не выпал. Я смотрела на экран и чувствовала, как что-то холодное расползается внутри. Не страх, к страху я привыкла. Что-то хуже. Сомнение. Потому что Павел был мерзавцем, насильником, чудовищем, но он не был глуп. Он умел находить больные места и давить на них. Умел говорить то, что ты боишься услышать. «Он тоже тебя бросит» А ведь уже бросил, правда? Поцеловал и ушел. Сказал «ошибка» и закрыл дверь. Утром смотрел сквозь меня, как будто ничего не было. Может, Павел прав? Может, я действительно ничего не стою. Сломанная женщина с багажом, который никто не захочет нести. Слишком много проблем, слишком мало радости. Кому нужна такая обуза? Я сидела на кровати, смотрела на сообщение и чувствовала, как пять лет работы над собой, три года терапии, все мои стены и защиты, все рушится от нескольких слов на экране. Не потому что Павел был прав. А потому что я боялась, что он может быть прав. И это было страшнее всего.