Глава 14

Три года назад Утро началось со ссоры. Как и большинство наших ссор за последний год, эта возникла из ниоткуда. Из-за пустяка, из-за мелочи, из-за слова, сказанного не тем тоном. Лиза хотела поехать к родителям на выходные, чтобы рассказать им о беременности. Восемь недель – еще рано, говорил я, врачи советуют подождать до двенадцати, мало ли что может случиться. Она смотрела на меня своими огромными карими глазами и не понимала, почему я не хочу разделить радость с ее семьей. Я и сам не понимал. Может быть, дело было в том, что я до конца не верил в это счастье. Слишком многое было против нас: годы попыток, два выкидыша, бесконечные врачи и анализы. Лиза верила, что этот раз особенный, что все получится, что через семь месяцев мы будем держать на руках нашего ребенка. А я боялся верить, потому что знал, как больно, когда вера разбивается о реальность. «Ты всегда все контролируешь, – сказала она тогда, в голосе звучала усталость, накопившаяся за пять лет нашего брака. – Даже это. Даже радость. Неужели ты не можешь просто отпустить ситуацию и быть счастливым?» Я мог бы объяснить. Мог бы сказать, что боюсь сглазить, что суеверия – это глупость, но они сидят во мне, как заноза. Мог бы обнять ее, извиниться, согласиться поехать к родителям. Вместо этого я сказал: «Не устраивай из этого шоу, Лиза. Подождем до двенадцати недель, как нормальные люди». Нормальные люди. Эти слова ударили ее больнее, чем пощечина. Я видел, как она отшатнулась, как в глазах блеснули слезы, которые она тут же попыталась скрыть. Лиза никогда не плакала при мне, считая это слабостью, а она ненавидела быть слабой. «Хорошо, – ее голос стал ледяным, как всегда, когда я ее обижал. – Подождем. Как нормальные люди». Ушла в спальню, услышал, как хлопнула дверца шкафа и зашуршала одежда. Через пятнадцать минут она вышла в джинсах и свитере, с сумкой через плечо и ключами от машины в руке. «Куда ты?» «К Светику. Не жди меня к обеду». Светик – ее подруга еще со школы. Она жила на другом конце Москвы, и обычно Лиза ездила к ней на метро, жаловалась на пробки. Но сегодня она взяла машину, и я понял – она хочет уехать от меня как можно быстрее, как можно дальше, хотя бы на несколько часов. Должен был остановить ее. Должен был выйти следом, поймать за руку, сказать: «Прости, я идиот, поехали к твоим родителям, расскажем им, будем пить чай и смотреть, как твоя мама плачет от счастья». Должен был и не сделал. Гордость, упрямство, уверенность в собственной правоте, все то, что помогало мне в бизнесе и разрушало в жизни. Она уехала. А я остался стоять у окна, смотреть, как ее белый «Мерседес» выезжает со двора, и думать о том, что вечером она вернется, мы помиримся, как мирились всегда, и все будет хорошо. Вечером позвонили из больницы. Я не помню, как доехал. Не помню лиц врачей, не помню слов, которые они говорили. Помню только белый свет ламп, запах антисептика и фразу, которая разделила мою жизнь на «до» и «после»: «Мы сделали все возможное, но травмы были несовместимы с жизнью». Несовместимы с жизнью. Грузовик выехал на встречную полосу. Водитель уснул за рулем, он работал третью смену подряд, компания экономила на людях. Удар пришелся на водительскую дверь, Лиза погибла мгновенно. Так мне сказали, и я хочу верить, что это правда, что она не мучилась, не звала меня, не думала о том, что наш последний разговор был ссорой. Но я никогда не узнаю наверняка. Меня пустили к ней, хотя не должны были. Кто-то узнал мое имя, кто-то позвонил, кто-то открыл дверь в палату, где она лежала под белой простыней. Я помню, как подошел, как откинул край ткани, как увидел ее лицо. Спокойное, почти умиротворенное, если не считать ссадины на виске и неестественного угла, под которым была вывернута шея. Моя Лиза. Моя жена, которую я любил так сильно, что не умел правильно выражать свою любовь. Мать моего ребенка, который так и не родился. Я не плакал. Стоял и смотрел на нее, и внутри у меня было пусто, так пусто, как будто вместе с ней из меня вынули все, что делало меня человеком. Кто-то положил руку мне на плечо, кто-то сказал что-то о документах, о процедурах, о необходимости опознания. Я кивал, подписывал, делал то, что от меня требовали, а сам думал только об одном. «Не устраивай из этого шоу» Последние слова, которые я сказал жене. Последнее, что она услышала от меня перед смертью. Не «я люблю тебя», не «будь осторожна», не «увидимся вечером». Холодные, жесткие, жестокие слова человека, который был слишком занят своим контролем, чтобы просто быть рядом. Похороны прошли через три дня. Закрытый гроб, так решила ее мать, и я не спорил. Не хотел, чтобы люди видели Лизу такой, какой она стала после аварии. Хотел, чтобы они помнили ее живой, смеющейся, яркой, полной энергии, которая заполняла собой любую комнату. Стоял у могилы и думал о том, что должен чувствовать горе, должен плакать, должен как-то проявить то, что происходит внутри. Но внутри было все то же – пустота. Черная дыра на месте сердца, которая засасывала все: чувства, мысли, желание жить. Аня приехала из Лондона в тот же день, как узнала. Она не отходила от меня ни на шаг, маленькая, упрямая, с заплаканными глазами и решимостью, которую я видел в ней еще в детстве, когда она спряталась под моей кроватью после похорон родителей и отказывалась выходить. Она что-то говорила, пыталась меня накормить, заставляла пить воду, держала за руку, пока я смотрел в стену и ни на что не реагировал. «Никита, – говорила она, и ее голос срывался. – Никита, пожалуйста, скажи что-нибудь. Пожалуйста». Я не мог. Слова застряли где-то внутри, скованные чувством вины, которое росло с каждым часом, с каждым днем. Вина за ссору. Вина за то, что я не остановил ее. Вина за то, что в последние месяцы я был так занят работой, что почти не замечал ее. Вина за то, что она умерла, думая, что я не радуюсь нашему ребенку. Я радовался. Господи, как же я радовался. Просто не умел это показывать. Не умел говорить о чувствах, не умел быть мягким, не умел ослабить контроль хотя бы на секунду. И теперь она никогда не узнает, как сильно я хотел этого ребенка, как представлял его первые шаги, первые слова, как учил бы его кататься на велосипеде и водить машину. Никогда не узнает. После похорон вернулся в пустой дом. Ее вещи все еще были повсюду: халат на крючке в ванной, тапочки у кровати, книга на тумбочке с закладкой на середине страницы. Она читала детектив, какой-то скандинавский триллер, который я считал пустой тратой времени. Теперь она никогда не узнает, чем он закончился. Сел на кровать, взял книгу в руки и впервые за три дня заплакал. Не тихо, не сдержанно так, как учили настоящих мужчин в детстве. Я рыдал в голос, задыхаясь, прижимая к груди ее книгу, как будто это могло вернуть ее, как будто слезы могли что-то изменить. Не могли. Ничто не могло изменить того, что я сделал. Того, что сказал. Того, как она умерла одна, в искореженной машине, возможно, думая о том, какой я бессердечный ублюдок. Перестал плакать примерно через час. Встал, умылся, посмотрел на себя в зеркало. Оттуда на меня смотрел незнакомый человек с красными глазами, серым лицом и пустым взглядом. «Больше никогда, – сказал я этому человеку. – Больше никогда я не позволю себе испытывать такие чувства. Больше никогда я никого не подпущу так близко». И я сдерживал это обещание три года. Три года я был мертв внутри. Функционировал, работал, строил свою империю, но не жил. Не чувствовал. Не позволял себе хотеть чего-то, кроме очередного контракта, очередного отеля, очередной победы, которая ничего не значила. А потом появилась Дина. Блондинка с камерой, которая увидела мою боль через объектив. Которая сказала правду в лицо и не испугалась. Которая оказалась такой же сломленной, как и я, и почему-то это делало ее не слабой, а невероятно сильной. Дина. Я смотрю на нее сейчас, как она сидит в моем кабинете, в кресле, где когда-то сидела Лиза, как солнце освещает ее волосы, как она хмурится, глядя в телефон. И думаю о том, что Лиза не хотела бы, чтобы я умер. Не хотела бы, чтобы я до конца жизни наказывал себя за слова, сказанные в гневе. Она хотела бы, чтобы я был счастлив. Может быть, когда-нибудь я смогу. Может быть, я уже начинаю.