Глава 13

Перед вылетом из Казани успела позвонить Нине Георгиевне, моей соседке, чудаковатой старушке с третьего этажа, которая обожает Кадра больше, чем собственных внуков. Она присматривала за ним, пока я была в командировке, и согласилась остаться еще на несколько дней. «Не переживай, деточка, сказала она своим скрипучим голосом, мы с Кадриком прекрасно ладим. Он уже спит на моей подушке и ест лучше меня». Я не сомневалась, что кот манипулирует ею так же виртуозно, как и мной, но хотя бы одной заботой меньше. Дом Никиты оказался не таким, каким я его представляла. Ожидала увидеть холодный минимализм: стекло, бетон, острые углы. Что-то под стать его костюмам и взгляду. Вместо этого: старый особняк за высоким забором, увитый плющом, с большими окнами и теплым светом, льющимся изнутри. Дом, в котором когда-то жила семья. Дом, в котором пахнет деревом и книгами, а не дорогим одиночеством. У порога встретила домработница, женщина лет шестидесяти, с добрыми глазами и цепким взглядом. Она представилась Марией Петровной, проводила меня в гостевую комнату на втором этаже и спросила, не нужно ли мне чего. Я ответила «нет, спасибо» и осталась одна. Комната большая, светлая, с видом на сад. Кровать застелена бельем, пахнущим лавандой. На тумбочке ваза со свежими, только что срезанными цветами. Кто-то позаботился. Кто-то подготовил этот дом к моему приезду, хотя решение было принято за несколько часов до вылета. Никита позаботился. Села на край кровати и долго смотрела в окно, пытаясь понять, что я чувствую. Страх? Да, он никуда не делся, засел где-то под ребрами, свернулся клубком и ждал своего часа. Благодарность? Тоже да, хотя это слово казалось слишком маленьким для того, что он сделал. Было что-то еще, чему я боялась дать название, потому что дать название, значит признать, а признать, это значит рискнуть. Я разучилась рисковать. После Павла – разучилась совсем. Я возвела вокруг себя крепость из работы, одиночества и молчания, думала, что так будет всегда. Думала, что так безопаснее, так правильнее, так единственно возможно для человека с моей историей. А потом появился Волжин, с тяжелым взглядом и неуклюжими цветами, со своей болью, которую я увидела в первом же кадре. Появился и начал методично, терпеливо, кирпичик за кирпичиком разбирать мою крепость. Не штурмом – осадой. Не силой – присутствием. И я позволила. Вот что пугало больше всего, я позволила. Сама открыла ворота, сама впустила его, сама рассказала то, о чем молчала пять лет. Рассказала человеку, которого знала меньше месяца, больше, чем психологу за три года терапии. Почему? Потому что он не смотрел на меня с жалостью. Потому что в его глазах не было слов «бедняжка» или «как ты могла так долго терпеть». В его глазах было написано: «я понимаю», и это было правдой – он понимал. Человек, который потерял жену и нерожденного ребенка, который три года жил с чувством вины и болью, который разучился быть счастливым так же, как я разучилась доверять. Два сломленных человека, которые нашли друг друга. Звучит как дешевый роман. Но иногда дешевые романы оказываются правдой. Заснула, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Сон пришел неожиданно, накрыл тяжелым одеялом, я провалилась в темноту без сновидений, впервые за много дней. Проснулась от звука шагов. Не резких, не угрожающих, а осторожных. Кто-то поднимался по лестнице, стараясь не шуметь. Сердце дернулось, тело напряглось, готовое к бегству, но потом услышала голос Марии Петровны: «Никита Максимович, она спит, не будите», и расслабилась. Он вернулся. Посмотрела на часы, половина восьмого утра. Он летел всю ночь, чтобы быть здесь. Встала, подошла к двери, приоткрыла. Коридор был пуст, но снизу доносились голоса. Мужской низкий и уставший, и Марии Петровны, что-то ворчливое про «поспать надо» и «на себя не похожи». Спустилась по лестнице. Никита стоял в холле, все еще в пальто, с телефоном в руке. Увидел меня, что-то изменилось в его лице. Не улыбка, нет, он, кажется, вообще не умел улыбаться по-настоящему. Но что-то мягкое, теплое, почти незаметное. – Ты проснулась. – Ты вернулся. Мы стояли друг напротив друга, он у двери, я на лестнице и молчали. Слова казались лишними, ненужными. Все, что нужно было сказать, было сказано вчера по телефону, когда он признался, что видел Павла и не тронул его. Когда я поблагодарила его за сдержанность, которая, как я знала, далась ему нелегко. – Как ты? – спросил наконец. – Лучше. Впервые за долгое время выспалась. – Хорошо. Снова молчание, но не тяжелое, не неловкое. Просто молчание двух людей, которым не нужно заполнять каждую паузу словами. Откуда-то сбоку появилась Мария Петровна, всплеснула руками. – Так, хватит стоять столбами. Завтрак через пятнадцать минут. Оба – за стол. А вы, Никита Максимович, хотя бы умойтесь, на вас лица нет. Он хмыкнул, почти как смешок, и послушно пошел куда-то вглубь дома. Проводила его взглядом и поймала себя на мысли, что хочу пойти за ним. Просто быть рядом, просто знать, что он здесь, что он стоит между мной и остальным миром. Опасная мысль. Зависеть от кого-то – опасно. Я знала это лучше, чем кто-либо. Зависимость от Павла едва не уничтожила меня, превратила в тень, в пустую оболочку, которая улыбалась в камеру и плакала в подушку. Я поклялась себе, что больше никогда, ни от кого и ни при каких обстоятельствах не буду зависеть. И вот я здесь, в его доме, под его защитой, и чувствую себя в безопасности впервые за пять лет. Это другое, сказала я себе. Он – другой. Но голос в голове, тот самый, который научился не доверять, тихо шептал: откуда ты знаешь? Павел тоже казался другим. Павел тоже был нежным, внимательным, заботливым – в начале. Завтрак прошел почти в молчании. Никита ел мало, в основном пил кофе, чашку за чашкой, черный, без сахара. Я ковыряла омлет и старалась не смотреть на него слишком часто, хотя глаза сами тянулись. Мария Петровна суетилась вокруг, подкладывала тосты, подливала сок, бросала на нас взгляды, полные плохо скрываемого любопытства. – Тебе нужно поспать, – сказала, когда он потянулся за четвертой чашкой. – Потом. – Никита. – Сначала – дела. Юрист должен прислать документ через час, после этого… – он запнулся, посмотрел на меня. – После этого я хочу кое-что тебе показать. – Что? – Увидишь. Не стала настаивать. Он не из тех, кого можно заставить что-то сделать, если он решил иначе. Упрямый, как скала, как он сам говорил. Мы с ним в этом похожи, хотя мое упрямство проявляется иначе: в молчании, в отстраненности, в стенах, которые я строю вокруг себя. Строила. Документ пришел в девять. Никита просматривал его в кабинете, а я сидела рядом в кресле и смотрела, как он работает. Сосредоточенный, собранный, совсем не похожий на человека, который не спал всю ночь. Пальцы быстро бегали по клавиатуре, брови слегка хмурились, когда что-то не нравилось. Он позвонил юристу, коротко обсудил детали и отправил документ обратно с правками. – Павел подпишет через час, – сказал наконец, откладывая телефон. – Мой человек проследит. – А если не подпишет? – Подпишет. Я не оставил ему выбора. Жестко. Почти жестоко. Но я не чувствовала осуждения – только облегчение. Пять лет страха закончились одной подписью на документе, который Никита оформил за несколько часов. То, что я не могла сделать сама, на что у меня не хватало сил и ресурсов, он сделал играючи, как будто это было не сложнее, чем заказать ужин в ресторане. – Спасибо, – слово прозвучало пусто, неубедительно. Никита посмотрел на меня внимательно, долго. – Не благодари. Это не было бескорыстно. – Что ты имеешь в виду? – Я хотел его уничтожить, Дина. По-настоящему хотел. Не ради тебя – ради себя. Ради того удовлетворения, которое я получил бы, видя, как он теряет все. – Отвернулся к окну. – Это не делает меня хорошим человеком. Встала с кресла, подошла близко, но не касаясь, я все еще не могла просто так прикасаться к людям, даже к нему. – Ты его не тронул. – Хотел. – Но не тронул. Это важнее. Он повернулся ко мне, наши лица оказались близко, слишком близко. Я видела морщинки в уголках глаз, тень щетины на подбородке, усталость, которую он пытался скрыть. Видела человека, который летел в ночь, чтобы быть рядом, который не спал, думал только о том, как защитить меня. – Дина, – мое имя в его устах прозвучало как что-то хрупкое, драгоценное. – Да? – Я не знаю, как это делается. Не знаю правильных слов, правильных действий. Три года я был мертв внутри, а теперь… – он запнулся и провел рукой по лицу. – Теперь я чувствую слишком много и не понимаю, что с этим делать. – Я тоже не понимаю. – Но ты хочешь попробовать? Вопрос повис в воздухе между нами, тяжелый и важный. Вопрос, который требовал честного ответа, а не вежливой отговорки. Вопрос, от которого зависело все. Я смотрела на этого большого, сильного, сломленного человека, который смотрел на меня так, словно от моего ответа зависела его жизнь. И поняла, что хочу сказать «да». Несмотря на страх, несмотря на прошлое, несмотря на голос в голове, который кричал об опасности. – Да, – сказала я. – Хочу попробовать. Никита не улыбнулся, не обнял меня, не сделал ничего из того, что показывают в фильмах. Просто протянул руку – ладонью вверх, открыто, давая мне выбор. Я вложила свою руку в его. И это было больше, чем любой поцелуй, больше, чем любые слова. Это было обещание.  Молчаливое, хрупкое, настоящее. Обещание попробовать. Вместе.