Глава 17

Трус. Слово крутится в голове с самого утра, не отпускает, въедается в мозг, как ржавчина в металл. Трус. Это то, кем я был вчера ночью, когда поцеловал Дину и сбежал. Это то, кем я был сегодня утром, когда смотрел сквозь нее за завтраком, притворяясь, что ничего не произошло. Сорок два года. Империя из семнадцати отелей. Репутация человека, который не отступает, не сдается, не показывает слабости. И вот я сижу в своем кабинете, смотрю на город за окном и не могу перестать думать о том, как она вздрогнула, когда я сказал «это ошибка». Это не было ошибкой. Это было единственным правильным, что я сделал за последние три года. Единственным настоящим, живым, важным. Я поцеловал ее и впервые почувствовал, что могу дышать. Что лед внутри меня, тот самый, который нарастал с каждым днем после смерти Лизы, начинает таять. Испугался. Не ее. Себя. Того, что чувствую. Того, что могу снова потерять кого-то, кто стал важен. Того, что если позволю себе любить и потеряю, это будет конец. Окончательный, бесповоротный. Я не переживу еще одну потерю. Не смогу. Поэтому ушел. Поэтому сказал «ошибка». Поэтому утром был холоден и отстранен, как будто вчерашняя ночь приснилась нам обоим. Трус. Марина заглядывает в кабинет, напоминает о совещании через двадцать минут. Важные партнеры, многомиллионный контракт, полгода подготовки. Киваю, она уходит. Смотрю на часы: одиннадцать сорок. Совещание в полдень. Времени достаточно, чтобы собраться, надеть маску, стать тем Никитой Волжиным, которого все знают и боятся. Вместо этого я думаю Дине. О том, как она сидела в кресле напротив, поджав ноги, с бокалом вина в руках. О том, как смеялась, рассказывая про отца и его бесконечные командировки. О том, как замолкала, когда воспоминания становились слишком болезненными, и я видел тень в ее глазах. Ту самую, которую знаю по собственному отражению. О том, как она ответила на мой поцелуй. Она не отшатнулась. Не замерла, не напряглась – как тогда, в холле отеля, когда я впервые попытался ее поцеловать. Она ответила. Приподнялась на цыпочках, положила руки мне на грудь, я чувствовал, как бьется ее сердце: быстро, неровно, в такт моему. А потом я все разрушил. Одним словом. Одним идиотским словом, которое вылетело раньше, чем я успел подумать. «Ошибка». Как будто это она ошибка. Как будто то, что между нами происходит – ошибка. Как будто я не провел последние дни, считая минуты до момента, когда снова ее увижу. Телефон на столе. Ее номер в контактах. Я мог бы позвонить, объяснить, попросить прощения. Но что я скажу? «Прости, что сбежал, я просто до смерти боюсь того, что чувствую»? «Прости, что был идиотом, но меня можно понять, ведь последний раз, когда я любил женщину, она погибла»? Звучит жалко. Звучит как оправдание. А я ненавижу оправдания – свои и чужие. Мне сорок два года. У меня нет права на ошибку. Нет права на трусость, на слабость, на бегство. Всю жизнь я шел вперед, несмотря ни на что. Строил бизнес, когда все говорили, что я сумасшедший. Поднимался после каждого падения. Хоронил родителей, хоронил жену, хоронил нерожденного ребенка – и продолжал жить, потому что останавливаться нельзя. А теперь я сижу в кабинете и боюсь женщины с голубыми глазами в серой дымке. глазами. Нет. Не ее боюсь. Боюсь потерять ее. Боюсь, что если сейчас не встану с этого кресла, не поеду к ней, не скажу все, что должен был сказать вчера ночью – я потеряю ее навсегда. И это будет моя вина. Только моя. Как с Лизой. Мысль бьет под дых. Лиза уехала, потому что я не остановил ее. Погибла, потому что я был слишком горд, слишком упрям, слишком уверен в своей правоте. Последние слова, которые она от меня услышала – холодные, жесткие, жестокие. Я не могу повторить эту ошибку. Не с Диной. Встаю. Беру пальто. Выхожу в приемную. – Никита Максимович, совещание через пятнадцать минут, – Марина смотрит на меня с удивлением. – Отмени. – Что? – Отмени совещание. Перенеси на завтра. На послезавтра. На следующую неделю – мне все равно. – Но партнеры уже ждут в переговорной… – Марина, – я останавливаюсь, смотрю на нее. – Есть вещи важнее контрактов. Отмени. Она молчит секунду, потом кивает. За семь лет работы со мной она научилась не спорить, когда я говорю таким тоном. Лифт. Парковка. Машина. Завожу двигатель и понимаю, что руки дрожат. Когда я последний раз так волновался? Не помню. Может, никогда. По дороге останавливаюсь у цветочного магазина. Того самого, где покупал ранункулюсы. Продавец узнает меня, улыбается. – Снова для непростой женщины? – Да. Самые красивые, какие есть. Она собирает букет – пионы, белые и розовые, пышные, ароматные. Лиза любила пионы. Но это не для Лизы. Это для Дины. Для женщины, которая заслуживает все цветы мира, а я вместо этого дал ей одно слово – «ошибка». Дорога до дома занимает сорок минут. Сорок минут, которые кажутся вечностью. Я репетирую слова, пытаюсь сложить их в правильном порядке, найти те, которые объяснят все. Не получается. Слова никогда не были моей сильной стороной. Подъезжаю к дому. Паркуюсь. Выхожу с букетом в руках. Что я скажу ей? Не знаю. Но я должен что-то сказать. Должен попытаться. Потому что если не попытаюсь – буду жалеть об этом до конца жизни. Открываю дверь. Холл пуст. Тихо – слишком тихо. Ни голосов, ни шагов, ни мурлыканья Кадра. Что-то не так. – Дина? Молчание. Иду в гостиную. Она стоит у окна, спиной ко мне. Рядом – собранная сумка. И переноска для кота, из которой доносится недовольное мяуканье. Она уезжает. Сердце останавливается. На секунду, на две – я не могу дышать, не могу думать, не могу ничего, кроме как смотреть на эту сумку и понимать: я опоздал. – Дина. Она оборачивается. Лицо бледное, глаза красные. Плакала. Из-за меня. Из-за моих слов, из-за моего бегства, из-за моей проклятой трусости. – Никита? Почему ты не на работе? Она не спрашивает, зачем я здесь. Не спрашивает про цветы. Просто смотрит на меня – устало, настороженно, с той тенью в глазах, которую я видел в первый день, на свадьбе Ани. Тень, которую я сам туда вернул. – Ты уезжаешь? – Да, – говорит она тихо. – Так будет лучше. – Для кого? – Для нас обоих, – отворачивается к окну. – Ты сам сказал, что это ошибка. Я не хочу быть чьей-то ошибкой, Никита. Больше не хочу. Слова застревают в горле. Я смотрю на ее спину – напряженную, хрупкую и понимаю, что должен что-то сделать. Сейчас. Немедленно. Или потеряю ее навсегда. Бросаю цветы на диван. Подхожу к ней. Близко, но не касаясь. – Дина. Посмотри на меня,– не двигается. – Пожалуйста. Медленно поворачивается. Наши глаза встречаются, я вижу в них боль. Ту самую, которую причинил своими словами, своим бегством, своим молчанием. – Я не знаю, что сказать, – голос хриплый, чужой. – Не знаю правильных слов, потому что я идиот, который всю жизнь прятался за работой вместо того, чтобы учиться говорить о чувствах. Но я знаю одно. Молчание. Она ждет. Поднимаю руку, касаюсь ее щеки. Она не отшатывается, но и не подается навстречу. Просто стоит и смотрит. – Ты не ошибка. Ты – лучшее, что случилось со мной за последние три года. И вчера ночью… это было не ошибкой. Это было единственным правильным, что я сделал с тех пор, как потерял Лизу. – Тогда почему ты ушел? – Потому что испугался. – Чего?– она моргает. Не ожидала честности. – Тебя. Себя. Того, что чувствую, – делаю глубокий вдох. – Три года назад я потерял жену и ребенка. После этого я поклялся себе, что больше никогда никого не подпущу так близко. Потому что терять – больно. Потому что любить – значит рисковать. А я устал терять. – Никита… – Но потом появилась ты, – продолжаю, не давая ей перебить. – Со своей камерой, со своим взглядом, который видит насквозь. И ты сломала все, что я строил. Все стены, всю броню, весь этот чертов лед, который нарастал вокруг моего сердца три года. Ее глаза блестят. Слезы. – Я повел себя как трус. Поцеловал и сбежал, потому что почувствовал слишком много и испугался. А утром был холоден, потому что не знал, как смотреть тебе в глаза после того, что сделал. Это непростительно. Я знаю. – Никита… – Но я прошу тебя простить. Прошу дать мне еще один шанс. Потому что если ты уйдешь сейчас – я буду жалеть об этом до конца жизни. Молчание. Долгое, тяжелое. Дина смотрит на меня, и я не знаю, что она видит. Отчаяние? Надежду? Страх? Все это. Все сразу. – Ты не уйдешь? – спрашивает тихо. – Не бросишь, когда станет сложно? – Нет. – Обещаешь? – Клянусь. – Люди нарушают клятвы. – Я – нет. Никогда. Ни разу в жизни. Спроси любого, кто меня знает. Если Никита Волжин что-то пообещал – он это сделает. Даже если это его убьет. Она молчит. Смотрит на меня, в глазах борются страх и надежда. Страх победит – я знаю. Слишком много боли в ее прошлом, слишком много предательств. Она уйдет, и я не смогу ее остановить, потому что не имею права. А потом она делает шаг ко мне. Маленький, неуверенный шаг. Но это шаг навстречу, не от меня. – Ты сломал лед, – говорит она тихо. – Внутри меня тоже был лед. Пять лет. И ты его сломал. – Дина… – Не перебивай, – кладет руку мне на грудь, туда, где бьется сердце. – Я боюсь. До ужаса боюсь того, что чувствую. Но ты знаешь, что говорят про места, где ломается лед?– Качаю головой.– Там растут цветы, – шепчет она. – Самые красивые, самые сильные. Потому что они пробились сквозь холод. Целую. Не как вчера, а осторожно, вопросительно, по-другому. Так, как хотел целовать с первого дня, с первой секунды, когда увидел ее на свадьбе Ани. Глубоко, отчаянно, так, будто от этого зависит моя жизнь. Потому что зависит. Дина отвечает, руками обнимает за шею, пальцы зарываются в волосы. Я притягиваю ее ближе, чувствую тепло тела, стук ее сердца. Мы стоим посреди гостиной, а рядом – брошенный букет и переноска с котом, который возмущенно мяукает, требуя внимания. И я понимаю: вот оно. Вот то, ради чего стоит жить. Не отели, не контракты, не империя. Она. Женщина, которая сломала мой лед и позволила мне сломать ее. Мы оба сломаны. Но вместе – может быть – мы сможем стать целыми.