Эпилог

Год спустя Она снова работает. Стою у стены, держу ее сумку: тяжелую, набитую объективами и аккумуляторами и смотрю, как Дина кружит по залу с камерой. Год назад я точно так же наблюдал за ней на свадьбе Ани. Только тогда я был чужим, незнакомым человеком в дорогом костюме, который пытался понять, почему не может отвести взгляд от блондинки с фотоаппаратом. Теперь все иначе. Теперь я знаю, как она хмурится, когда свет падает не так, как нужно. Знаю, как она прикусывает губу, выбирая ракурс. Знаю, как загораются ее глаза, когда получается идеальный кадр. Знаю вкус ее губ, запах ее волос, звук ее смеха в четыре утра, когда мы лежим в темноте и разговариваем ни о чем. Знаю ее – всю, без остатка. И она знает меня. – Никита Максимович, вы опять стоите с кислым лицом, – подходит Аня, сияющая в своем платье цвета шампанского. Они женаты уже год, а она все еще смотрит на мужа так, будто не верит своему счастью. – Улыбнитесь, сегодня праздник. – Я улыбаюсь. – Это не улыбка, это оскал. – Аня. – Что? – она невинно хлопает ресницами. – Дина говорит, что ты умеешь улыбаться по-настоящему. Я пока не видела доказательств. – Потому что это только для нее. Аня замирает. Долго смотрит на меня, внимательно, с той самой нежностью, которую я помню с ее детства. С тех времен, когда она приходила ко мне ночью после кошмаров и засыпала, уткнувшись носом в плечо. – Ты счастлив, – говорит она. Это не вопрос, а утверждение. – Да. – Правда счастлив. Впервые за… – она не заканчивает. Не нужно. – Да, Аня. Правда. Она крепко и быстро обнимает меня и убегает к гостям. Смотрю ей вслед и думаю о том, как странно складывается жизнь. Год назад я пришел на ее свадьбу с мертвым сердцем, уверенный, что больше никогда не почувствую ничего, кроме пустоты. А сегодня я стою здесь, на годовщине ее свадьбы, и внутри у меня не пустота. Внутри у меня тепло. Дина поворачивается в мою сторону. Наши взгляды встречаются через весь зал, и она улыбается – той особенной улыбкой, которая предназначена только мне. Я чувствую, как мои губы сами растягиваются в ответной улыбке. Щелчок. Она поймала момент. Конечно, поймала – она всегда ловит момент. Пробирается ко мне сквозь толпу, смотрит на экран камеры и смеется. – Наконец-то. – Что? – Поймала твою улыбку. Настоящую. – Удалишь. – Ни за что. – Дина. – Этот снимок только для меня, – она прячет камеру за спину, как ребенок, который боится, что у него отнимут игрушку. – Ты не имеешь права голоса. Должен возмутиться, должен настоять на своем, потребовать убрать камеру, напомнить, что я не люблю фотографироваться. Вместо этого я наклоняюсь и целую ее. Прямо здесь, посреди зала, на глазах у гостей. – Хорошо, – говорю, отстраняясь. – Только для тебя. Она смотрит, теперь чуть удивленно, чуть растерянно. Как будто все еще не верит, что это реально. Что мы реальны. Я понимаю. Сам иногда просыпаюсь ночью, смотрю на нее, спящую рядом, и думаю: как? Как я заслужил это? После всего, что было, как я заслужил ее? Не знаю. Но я благодарен. Я благодарен каждый день, каждую секунду. – Ты слишком много работаешь, – говорю, забирая у нее камеру, вешая себе на плечо. – Год назад ты снимала свадьбу. Сегодня – годовщину. Когда ты собираешься отдохнуть? – Когда состарюсь. – Это не ответ. – Это единственный ответ, который у меня есть. Она улыбается, но я вижу, что что-то не так. В ее глазах тень, которую я научился распознавать за этот год. Плечи напряжены, как всегда, когда она нервничает. – Дина. Что случилось? – Ничего. – Ты врешь. – Я не вру, я… – она замолкает. Смотрит на меня, потом на толпу вокруг, потом снова на меня. – Не здесь. Потом. Дома. Дома. Наш дом. Квартира, которую мы выбирали вместе – не мой особняк, не ее студия, а что-то новое, принадлежащее нам обоим. Павел больше не угрожает ей. Не пишет сообщений, не следит, не появляется из ниоткуда. Уму дали срок, четыре года за систематические побои и преследование. Та девушка все-таки довела дело до суда, а я помог, нашел ей лучших адвокатов, оплатил все расходы, убедился, что ни один его грязный прием не сработает. Дина знает. Я ничего от нее не скрываю, ни того, как давил на следствие, ни того, как сделал так, чтобы каждая его бывшая жертва дала показания. Она не осуждает меня. Просто сказала: «Спасибо, что он больше никому не причинит боли». Этого было достаточно. Кадр освоился в новой квартире за неделю и теперь считает себя полноправным хозяином. Спит на моей подушке, ворует еду со стола, презрительно смотрит, когда я пытаюсь его прогнать. Я люблю этого наглого рыжего кота. Я люблю все, что с ней связано. – Хорошо. Дома. Вечер тянется медленно. Я слежу за ней украдкой, стараясь не показывать беспокойства. Она работает, как обычно: профессионально, собранно, с полной отдачей. Но я вижу, как она иногда замирает, положив руку на живот. Как ее взгляд становится задумчивым, направленным куда-то внутрь. Что-то происходит. Что-то, о чем она боится сказать. Страх, холодный, знакомый шевелится внутри. Что, если она больна? Что, если что-то серьезное? Что, если я снова потеряю… Нет. Не думать об этом. Не сейчас. Мы уезжаем около полуночи. В машине Дина молчит, смотрит в окно на проплывающие мимо огни города. Я держу ее за руку, просто держу, не спрашивая, не давя. Она сама скажет, когда будет готова. Квартира встречает нас мяуканьем Кадра и тишиной. Дина снимает кроссовки, проходит в гостиную и останавливается у стены, на которой висят два портрета. Я помню, как она повесила их в первый день после переезда. Два черно-белых снимка в простых рамках. На первом – я на свадьбе Ани год назад. Взгляд в сторону, каменное лицо, пустота в глазах. Под ним ее почерком написано: «Человек, который разучился». На втором – тоже я, но другой. Снимок сделан несколько месяцев назад на набережной, когда мы гуляли вечером. Я смеюсь, по-настоящему смеюсь над тем, что она сказала. Глаза живые, лицо открытое. Под фотографией написано: «Человек, который учится заново». – Дина. Что происходит? Она не оборачивается. Стоит, глядя на портреты, и ее плечи слегка вздрагивают. – Я не знаю, как сказать. – Просто скажи. – Это не так просто. – Ты больна? Она резко оборачивается. В ее глазах удивление, потом понимание, потом что-то мягкое и теплое. – Нет, – говорит она. – Нет, Никита, я не больна. Я… Замолкает. Подходит ко мне, берет мою руку и кладет себе на живот. Просто кладет и смотрит мне в глаза. Я не понимаю. Секунду, две, три – не понимаю. А потом – понимаю. – Ты… – Да. – Ты беременна? – Восемь недель. Восемь недель. Как тогда. Как с Лизой. Восемь недель, срок, на котором она погибла вместе с нашим ребенком.  Дина что-то замечает на моем лице, и ее глаза наполняются страхом. – Никита? Ты… ты не рад? Не рад? Я падаю на колени. Прямо здесь, посреди гостиной, перед женщиной, которая носит моего ребенка. Обнимаю за талию, прижимаюсь лицом к животу, еще плоскому, еще не изменившемуся  и чувствую, как что-то горячее катится по щекам. Слезы. Я плачу. Впервые за годы – плачу. Не от боли, не от потери. От счастья. От невозможного, невероятного, незаслуженного счастья. – Никита, – пальцы в моих волосах, голос дрожит. – Скажи что-нибудь. Пожалуйста. Поднимаю голову. Смотрю на нее, на эту женщину, которая вошла в мою жизнь год назад и перевернула все. Которая сломала лед. Которая научила меня заново чувствовать, хотеть, любить. – Я люблю тебя. Впервые. Впервые за весь этот год произношу эти слова вслух. Ее глаза расширяются, слезы текут по щекам. – Что? – Я люблю тебя, Дина. Люблю так, как не думал, что смогу любить снова. Люблю так, что иногда не могу дышать. И этот ребенок… – голос срывается. – Этот ребенок, лучший подарок, который ты могла мне дать. Она опускается на колени рядом со мной. Мы сидим на полу, обнявшись, и плачем оба. Глупо, счастливо, как дети. Кадр приходит, обнюхивает нас, возмущенно мяукает и уходит, оскорбленный тем, что на него не обращают внимания. – Я боялась сказать, – шепчет она. – Боялась, что это напомнит тебе о… о ней. О том, что случилось. – Напомнило. – Но не так, как ты думаешь. Напомнило о том, что я получил второй шанс. Шанс, которого не заслуживаю. Шанс сделать все правильно. – Ты заслуживаешь, – говорит твердо. – Слышишь меня? Заслуживаешь. И я буду повторять это каждый день, пока ты не поверишь. Целую. Долго, глубоко, вкладывая в этот поцелуй все, что не умею сказать словами. Потом мы сидим на диване, Кадр устраивается между нами, держу руку на ее животе, там, где растет наш ребенок. Наше будущее. Наш шанс. – Нужно повесить третий портрет, – вдруг говорит она. – Какой? – Тот, что я сфотографировала сегодня. Твою улыбку. – И как ты его назовешь? Она задумывается. Долго и серьезно, как всегда, когда размышляет над своей работой. – «Человек, который научился», – говорит наконец. Смотрю на Дину, на женщину, которая стала моим домом, на рыжего кота, который мурлычет между нами. – Нет, – говорю я. – «Человек, который нашел». – Это тоже подходит,– улыбается, кладет голову мне на плечо. За окном Москва, огни, жизнь. Впереди первое УЗИ, первые шевеления, первый крик нашего ребенка. Страхи, радости, бессонные ночи. Все то, о чем я мечтал с Лизой и что потерял. Все то, что я обрел с Диной. Там, где ломается лед, растут цветы. Наш цветок уже на подходе. И я готов.