Глава 6

Знала, что он будет здесь. Знала с того момента, как увидела имя в договоре. Волжин. Его отель, его мероприятие, его территория. Могла отказаться. Позвонить организатору, сослаться на занятость, передать заказ коллеге. Могла – и не сделала. Говорю себе: деньги хорошие. Знаю, что вру. Ресторан на крыше это как произведение искусства. Панорамные окна от пола до потолка, Москва внизу переливается огнями, как рассыпанные драгоценности. Минималистичный декор: черное, белое, золото. Ничего лишнего. Все выверено до миллиметра. Как он сам. Разговариваю с организатором, киваю, делаю пометки в телефон. Открытие в семь, речь в восемь, фуршет до полуночи. Стандартная схема, я снимала сотни таких мероприятий. Все под контролем. А потом чувствую… взгляд. Не вижу – чувствую. Как тогда, на свадьбе. Тяжелый, внимательный, не отпускающий. Поднимаю голову – и вот он. Идет ко мне через зал. Темный костюм, широкие плечи, лицо, которое я видела каждую ночь последние две недели. Черт. – Господин Волжин. Голос ровный. Маска на месте. Я научилась этому за годы с Павлом, прятать все за профессиональной вежливостью. – Дина. Без отчества. Без фамилии. Просто имя – и от этого что-то сжимается внутри. Мы разговариваем. Он признает, что искал информацию обо мне. Я не удивлена – такие люди всегда ищут. Контролируют. Просчитывают. «Вы опасный человек», – говорю. И ухожу, пока еще могу. *** Работа спасает. Всегда спасала. Когда Павел в очередной раз срывался, я пряталась за камерой. Когда отец умирал в больнице, я снимала чужие праздники и делала вид, что все нормально. Когда мир рушился, я ловила чужое счастье в объектив и не чувствовала ничего. Сегодня не работает. Снимаю гостей, бокалы, улыбки, а краем глаза слежу за ним. Он стоит у окна, разговаривает с каким-то мужчиной в дорогом костюме. Кивает, пожимает руку, говорит что-то, губы двигаются, но лицо остается неподвижным. Маска. Как у меня. Два человека в масках на вечеринке, где все остальные настоящие. Или притворяются настоящими. С годами я перестала различать. Ловлю его в кадр, случайно, машинально. Профиль на фоне ночного города, резкие черты, тень под скулой. Красивый снимок. Удаляю его сразу. Хватит. К полуночи толпа редеет. Остаются самые стойкие, те, кому некуда идти, или те, кто не хочет идти. Собираю оборудование в углу зала, складываю объективы в сумку. Спина ноет, ноги гудят. – Вы всегда работаете одна? Голос за спиной. Близко. Слишком близко. Оборачиваюсь. Он стоит в двух шагах, руки в карманах, галстук чуть ослаблен. Первый признак того, что он тоже устал. Или первая трещина в броне. – Обычно да. – Почему? – Проще контролировать результат. – Контроль, – повторяет он. Уголок губ дергается – почти усмешка. – Знакомо. Молчу. Не знаю, что сказать. С другими мужчинами я всегда знаю. Вежливый отказ, профессиональная дистанция, до свидания. С ним не работает. Слова застревают в горле. – Можно вас проводить? – Нет. – Почему? – Потому что я не знаю вас. – Вы знаете обо мне больше, чем большинство людей в этом зале. Он прав, я гуглила. Читала статьи, смотрела фотографии, узнала про жену и ребенка. Знаю его боль, ту, что поймала в кадре. – Знать о ком-то – не то же самое, что знать кого-то. – Тогда узнайте. Пауза. Долгая, тягучая. Я должна сказать «нет». Должна взять сумку и уйти. Должна вспомнить, почему пять лет держалась от всех на расстоянии. Синяки под свадебным платьем. Консилер на запястьях. Улыбка, за которой прятался страх. Никогда больше. – Мне пора, – хватаю сумку. Она тяжелая. Делаю шаг к выходу, ремень соскальзывает с плеча. Камера летит вниз, я ловлю ее в последний момент, но теряю равновесие. Мужская рука на моем локте. Держит. Не сильно, но уверенно. – Осторожнее. Застываю. Теплые пальцы через ткань блузки. Он не сжимает, не тянет, просто держит. Но мое тело не понимает разницы. Мое тело помнит другие руки. Руки, которые сначала держали, а потом сжимали. До синяков. До крика. – Отпустите,– голос чужой, хриплый. Волжин отпускает сразу, мгновенно. Отступает на шаг, поднимает ладони в жесте капитуляции. – Простите. Я не хотел… – Все нормально. Не нормально. Ничего не нормально. Сердце колотится так, что больно дышать. Ладони мокрые. Во рту металлический привкус страха. Знакомые симптомы надвигающейся панической атаки. Пять лет. Пять лет прошло, а тело все еще помнит. – Дина. Не смотрю на него. Не могу. Если посмотрю, он увидит. Увидит то, что я прячу от всех. – Мне правда пора. Иду к выходу. Быстро, почти бегом. Коридор, лифт, кнопка первого этажа. Двери закрываются, прислоняюсь к стене, закрыв глаза. Дыши. Просто дыши. Раз. Два. Три. Лифт останавливается. Двери открываются. Он стоит снаружи. – Как вы… – начинаю я. – Лестница, – говорит он. Даже не запыхался. – Я быстро бегаю. – Зачем? – Потому что вы ушли так, будто я сделал что-то ужасное. – Вы не сделали ничего ужасного. – Тогда почему испугались? Молчу. Что я могу сказать? Что пять лет назад мой муж бил меня? Что каждое мужское прикосновение, даже случайное, даже нежное возвращает меня в ту квартиру, к тем рукам, к тому страху? Что я сломана? – Не ваше дело. – Возможно, – не отступает. – Но я хочу понять. – Зачем? – Не знаю, – говорит честно. – Не знаю, зачем мне это нужно. Не знаю, почему я не могу просто уйти. Не знаю, почему вы снитесь мне каждую ночь. Слова бьют под дых. Я открываю рот, но не могу ничего сказать. – Я не трону вас, – продолжает тихо. – Никогда. Без вашего разрешения – никогда. Но я не могу делать вид, что ничего не происходит. Мы стоим в пустом холле отеля. Охранник за стойкой смотрит в телефон, не обращая внимания. Где-то играет тихая музыка. Мир продолжает существовать, а я стою перед человеком, который только что сказал, что я снюсь ему каждую ночь. Это безумие. – Вы меня не знаете. – Хочу узнать. – Зачем? У вас все есть. Деньги, власть, отели по всей стране. Зачем вам сломанный фотограф с кучей багажа? Он молчит. Долго. – Потому что я тоже сломан. Простые слова. Три слова – и что-то ломается внутри меня. Какая-то стена, которую я строила пять лет. Кирпич за кирпичом, день за днем. – Никита… – Можно я вас поцелую? Мир останавливается. Он спрашивает. Не берет, а спрашивает. Павел никогда не спрашивал. Павел брал то, что хотел, когда хотел, как хотел. А этот – спрашивает. Должна сказать «нет». Должна развернуться и уйти. Должна вспомнить все причины, по которым это плохая идея. Вместо этого я киваю. Едва заметно, почти незаметно, но он видит. Делает шаг ближе, медленно, давая время отступить. Я не отступаю. Его рука поднимается, не к лицу, к волосам. Пальцы касаются пряди у виска, убирают за ухо. Осторожно, нежно. Я перестаю дышать. Наклоняется. Его губы в сантиметре от моих. И тут меня накрывает. Паника. Не страх – паника. Черная, удушающая, первобытная. Тело кричит: беги. Тело помнит то, что я пытаюсь забыть. Тело не верит, что руки могут быть нежными, что губы могут быть мягкими, что близость может быть безопасной. Отчитываюсь, упираюсь спиной в стену. Руки вскинуты в защитном жесте. Дыхание рваное, в глазах темнеет. – Дина! Его голос далеко, как сквозь воду, не приближается, стоит на месте, руки опущены. – Дина, посмотри на меня. Ты здесь. Ты в безопасности. Я не в безопасности. Нигде не в безопасности. Павел нашел. Павел всегда находит. Павел… – Дина. Дыши. Медленно. Раз… два… три… Голос спокойный, ровный. Не Павел. Павел кричал. Павел никогда не говорил спокойно. Раз. Два. Три. Мир возвращается по кусочкам. Холл отеля, тихая музыка. Охранник, который наконец оторвался от телефона и смотрит на нас с тревогой. И… Никита. Стоит в трех шагах. Не приближается, ждет. – Прости, – шепчу, голос не слушается. – Я не… – Не надо извиняться. – Это не ты. Это я. Я просто… Не могу закончить. Не могу объяснить. Как объяснить то, что ломалось годами? – Вызвать такси? Киваю. Не могу говорить. Волжин достает телефон, набирает номер. Коротко говорит что-то. Убирает телефон. – Машина будет через три минуты. У главного входа. – Спасибо. – Дина. Поднимаю глаза. Впервые за последние минуты смотрю на него по-настоящему. В его взгляде нет жалости. Нет осуждения, там что-то другое, что-то, что я не могу назвать. – Я не знаю, что с тобой произошло, – говорит он тихо. – Но если когда-нибудь захочешь рассказать, я выслушаю. Разворачивается и уходит. Не оглядывается. А я стою у стены и смотрю вслед. Сердце постепенно успокаивается, дыхание выравнивается, но руки все еще дрожат. Пять лет. Пять лет я никого не подпускала близко. Пять лет строила стены, запирала двери, хоронила себя заживо. Думала, что это защищает. Думала, что так безопасно. А оказалось – так просто больно. Машина ждет у входа и это не такси, скорее это водитель Волжина. Сажусь на заднее сиденье, называю адрес. Город проносится мимо – огни, люди, жизнь. Дома Кадр встречает меня у двери. Трется о ноги, мурлычет, беру его на руки, утыкаюсь лицом в рыжую шерсть. – Я облажалась, – шепчу. – Полностью облажалась. Он мурлычет громче. Ему все равно. Ложусь на диван, не раздеваясь. Кадр устраивается на груди, теплый и тяжелый. Закрываю глаза. Вижу его лицо. Темные глаза, внимательные, без осуждения. «Я не трону вас. Никогда. Без вашего разрешения – никогда». Он спросил. Он спросил разрешения. Никто раньше не спрашивал. Засыпаю с этой мыслью – и впервые за пять лет.