Глава 2

Сознание возвращалось урывками. Мне все время казалось, что я плаваю в каком-то бассейне, полностью погруженная под воду. Как ни странно, никакого дискомфорта не испытывала. Даже малейшего. Ни чувства голода, ни жажды, никакой боли. Вот тревога иногда накатывала, но я не могла понять, с чем она связана. Еще я все время пыталась что-то вспомнить. Не выходило. Меня окружала темнота и тишина. Ощущения времени не было. В голове то и дело мелькали какие-то образы, наверное, периодически я видела сны.

Думаю, я пребывала в этом состоянии достаточно долго, но все, что испытывала — умиротворение. Мне было покойно и хорошо. Поэтому, когда в один далеко не прекрасный момент какая-то сила стала гнать меня наружу, запаниковала. Начала двигать руками-ногами в истовом желании зацепиться хоть за что-то, остаться тут, в тихом уютном мирке. Не тут-то было. Глаза резанул нестерпимо-яркий свет, меня будто вздернули вверх ногами, кожу ожег болезненный шлепок. От обиды и непонимания я закричала. Хотела сказать, чтобы оставили меня в покое, но из горла вырвался лишь полупридушенный писк. В эти минуты я испытала такой шок, какой не испытывала, пожалуй, никогда в жизни. От приходящего осознания происходящего я сначала впала в полнейший ступор, а после сознание отключилось, снова переведя меня в режим полусна.

В следующий раз пришла в себя от ощущения, что в рот что-то льется. Отчаянно замотала головой, в панике силясь вырваться из удерживающих рук. Но держали меня крепко, что-то утешающе нашептывая, мягко поглаживая по голове и телу нежными движениями. Поневоле расслабилась и начала глотать предложенную пищу. Глаза отчего-то не открывались. Веки, будто налитые тяжестью не хотели подниматься, так что вскоре я снова уснула. После я ощутила, что меня раздели, обтерли теплой водой и снова завернули в мягкую ткань. Мозг давно уже сложил два и два, и сделал выводы, только вот сознание принять новую реальность упорно отказывалось.

Прошло, как мне кажется несколько дней, когда я сумела справиться с навалившейся действительностью. Смогла принять новые обстоятельства и стала учиться в них жить. Да, я стала младенцем, только родившимся ребенком. Что удивительно, я все еще помнила визг тормозов той машины, солнце, окрашенное в кровавый цвет. Помнила, что Света пропала. Да, воспоминания уже стали подергиваться рябью забвения, наверное, так и происходит. Душа переселяется в новое тело, постепенно забывая прошлую жизнь.

Вместе с принятием новой реальности пришло понимание, что у меня новые родители, семья, новая жизнь. Это пугало. Нет, правда, очень пугало. Больше, чем предполагаемая смерть. Ведь я помнила себя взрослой, самостоятельной, полностью самодостаточной женщиной. А теперь вынуждена зависеть от неизвестных людей. Когда это мое новое тело вырастет, и я смогу постоять за себя? Очень страшно оказаться в полной зависимости от милости неизвестных людей. Знаете, наверное, каждый человек хоть раз задумывался, что бы он делал, получи он второй шанс. Как бы вел себя, оказавшись в прошлом с опытом и памятью прожитых дней. Я часто фантазировала на эту тему, даже хотела этого! Хотела попробовать что-то изменить в своей жизни, исправить ошибки, не наступить на те же грабли. И вот я получила этот шанс.

Несколько раз в день меня пытались приложить к груди какой-то дурно пахнущей женщины. Точно знаю, она не моя мама. Ух, как я вертела головой, отчаянно вырываясь, не желая принимать пищу таким образом. Я победила. Мне стали предлагать молоко из бутылочки. Изголодавшись за время борьбы, я с аппетитом пила предложенное. Дурно пахнущая женщина появлялась еще несколько раз, но потом насовсем пропала. Вокруг меня крутилось много взрослых людей, которых я различала в основном по запаху. Осмотреть их полностью не было никакой возможности, да и зрение было непривычным. Все казалось размытым и тусклым. Свет резал по глазам и хотелось их закрыть.

Еще одно испытание — естественные испражнения организма. Можете себе представить какие унижения приходилось испытывать всякий раз в такие моменты. Я бы и хотела пользоваться хотя бы горшком, но тело не слушалось, речь не давалась и мне приходилось жить в стесненных обстоятельствах.

С течением времени я училась понемногу управлять своим телом. Сначала руками, мне удавалось сжимать кулаки, а после и брать в них что-то, а после ногами, которые я старалась поднять, согнуть в коленях, сжимала пальцы. В общем, тренировалась всеми доступными слабому организму способами. Очень быстро уставала и много спала. Понемногу стала понимать речь окружающих. В основном рядом со мной было две женщины. Они приятно пахли молоком, были нежны. Разговаривали приглушенно. Если обе выходили из комнаты, я начинала ощущать беспокойство. Зависимость от кого-то жутко угнетала.

Однажды, стараясь перевернуться, я уткнулась головой в мягкую перинку, на которой спала. Это были страшные минуты. Отчаянно старалась поднять голову, но у меня это никак не выходило сделать надолго, и я непроизвольно утыкалась носом, начиная задыхаться. Моих скромных сил не хватило на долгую борьбу. В очередной раз голова упала, и я вдруг поняла, что возможно, вот он конец. Когда в глазах уже стало темнеть, ласковые добрые руки вздернули меня вверх и прижали к знакомому телу. От ужаса пережитого не смогла сдержать слез и расплакалась. Сверху на меня капали горячие слезы ставшей родной женщины. Она что-то бормотала, качая меня и прижимая к себе.

Я так испугалась, что даже на какое-то время оставила свои тренировки. Но страшные воспоминания не смогли напрочь отбить желания стать самостоятельной.

Дни шли за днями, проходя довольно однообразно. Еда, сон, тренировки. Иногда меня заворачивали в толстое одеяло и выносили на улицу. Прогулки никогда не были долгими, а еще мне было слишком жарко и некомфортно в толстом коконе. Воспоминания о прошлой жизни, несомненно, отошли на второй план, однако полностью не исчезли. Иногда, от скуки, я перемножала в уме двух и трехзначные числа, вспоминала стихи и песни. Перебирала в уме прочитанные произведения.

К какому возрасту дети забывают прошлую жизнь? Я отчаянно старалась не растерять накопленный багаж знаний. Перебирала в уме свою прошлую жизнь по годам, дням, минутам. Вспоминала родных, друзей, работу. Эти воспоминания приносили боль и лишь мучили меня. Поэтому со временем я перестала это делать. Но вот знания, что получила прежде, старалась не растерять.

Язык, на котором говорили вокруг, постепенно стал понятным. Это произошло само по себе, я не прилагала к тому никаких усилий. Просто однажды запомнила слова, что вновь и вновь слышала. Они ассоциировались с теми или иными предметами, понятиями, явлениями или чувствами, это происходило постепенно.

Прошло несколько месяцев со дня моего рождения. Я уже могла самостоятельно переворачиваться, легко поднимала и удерживала голову, могла немного управлять руками и ногами. Речь мне не давалась. Как бы ни старалась произнести что-то связное, никак не выходило. Но я не оставляла попыток. Женщин, постоянно ухаживающих за мной, звали дона Тильда и дона Лодрия. Они так и обращались друг к другу с приставкой «дона». А меня зовут мия Лессиль. Они звали меня то просто мия, и поначалу я думала, что так меня и зовут. Но после, услышав кучу обращений в свой адрес, таких как мия Лесси, просто Лессиль, Лессиля, и, собственно, мия Лессиль, которое звучало чаще прочих, сделала определенные выводы.

Дона Тильда и дона Лодрия сменяли друг друга, после того страшного случая не оставляя меня одну. Я догадывалась, что ни одна из них не является моей матерью, так где же она? Женщина, что дала мне жизнь, ни разу не появилась. Не взяла меня на руки, не погладила по головке и не вынесла на прогулку. Батюшки, к слову, тоже было не видать. Не сказать, что меня это сильно тревожило или расстраивало, скорее было любопытно. И потом, если доны, ухаживающие за мной, наемные, их могут сменить. А вот это уже пугало.

Наконец-то меня стали выпускать из кроватки, теперь я могла ползать по полу, исследуя свою комнату. Я не ленилась, ползала и двигалась до тех пор, пока совсем не выбивалась из сил. Мне нужно как можно скорее научиться ходить, а для этого необходимо натренировать свои мышцы, которые пока не способны выдержать большую нагрузку. Но мои усилия не проходили прахом, с каждым днем я чувствовала себя все увереннее. Начала уверенно сидеть и теперь могла начать проситься на горшок. Только как это сделать?

В связи с моим маленьким возрастом горшок еще даже не поселился в комнате, где я обитаю. Однако я не сдавалась. Отчетливо воспринимая потребности своего тела, стала стараться звуками дать понять, чего хочу. Эти очевидные знаки явились полной неожиданностью для дон. Они переговаривались между собой, уверенные, что в столь юном возрасте я никак не могу проситься на горшок. Однако дона Тильда, как более взрослая и, очевидно, опытная все же принесла допотопный горшок, на который я радостно взгромоздилась.

Женщины, обомлев, избавили меня от мешающей одежды. Делать свои дела на горшок, пусть и под пристальным вниманием двух женщин было гораздо менее унизительно, чем все то же самое в пеленки. К обмыванию теплой водой я уже успела привыкнуть, так что чувствовала себя крайне гордой и довольной.

С этого дня я просилась на горшок и днем и ночью. Доны нарадоваться не могли на такого смышленого ребенка, коим я для них была. А еще я то и дело слышала шепотки в мой адрес. Нет, связанные не с моими ранними способностями. Меня жалели. Поначалу я не понимала, о чем речь, но со временем поняла. Маменька, оказывается, умерла при родах, а батюшка не желает видеть меня в своем доме. Причины мне пока неведомы, думаю, со временем разберусь. А пока доны стали готовиться к переезду.

Мой неокрепший детский мозг с трудом выносил взрослое сознание, что досталось ему. Думаю, именно по этой причине меня то и дело мучили головные боли. Боль могла не успокаиваться по несколько дней, мне даже казалось, то я могу схлопотать инсульт прямо в младенчестве. В такие дни я старалась меньше проявлять физической активности, пугая своих нянюшек. Голова могла разболеться, если я слишком усердно вспоминала что-то или иначе нагружала мозг, а могла и просто так, даже во сне.

Через несколько дней вещи были собраны, в комнату то и дело заглядывали какие-то люди, ко мне никто не подходил. Прощались с донами. Слава Богу, они едут со мной. Куда папенька нас отсылает и кто он, собственно такой, оставалось загадкой. Я не стремилась к знакомству с ним, если честно, не видела смысла. Если он не проникся отеческой любовью к собственной дочери или если винит меня в смерти жены, то к чему мне с ним общаться? Вот вырасту, смогу за себя постоять — тогда и познакомлюсь. А пока мне и моих дон хватает.

Всякий раз, когда предстояло покинуть комнату, меня заворачивали в теплое одеяло по самые глаза. Было душно, жарко, некомфортно, совершенно ничего не видно — сплошные мучения! Так что я еще даже осмотреться толком не смогла. Комнату видела с высоты семидесяти сантиметров, ну или насколько я успела вырасти. А дом и прилегающую территорию вовсе никак. Меня держали на руках всю прогулку, и все, что у меня выходило — это дышать, правда с трудом.

Вот и сейчас мне, похоже, предстояло тоже самое. Особенно обидно было оттого, что погода на улице стояла не холодная. Поздняя весна, как мне кажется, если климат здесь похож на привычный.

Постепенно я привыкала к изменившимся обстоятельствам. Нет, принятия новой жизни, как такового еще не случилось. Скорее, необходимость других мыслей, занимавшая скромные ресурсы младенческого мозга, занимала свободные резервы. А еще подсознательно я гнала от себя все эти мысли. Поначалу еще вспоминала прошлую жизнь, но быстро перестала это делать. Думаю, где-то в глубине души я надеялась, что все-таки просто забуду о прошлом. Ведь я уже была ребенком. И ничегошеньки не помню о жизни до прошлого младенчества. Значит, либо я все забыла, как и абсолютное большинство людей, либо просто не было ничего до. На эту тему можно размышлять долго и со вкусом. Строить миллион теорий, выстраивать кучу логических цепочек, высказывать самой себе множество догадок и тут же опровергать их. Собственно, это как раз то, чем я занималась во время долгой скучной и крайне утомительной поездки.

Мне на это время соорудили что-то вроде ванночки из гибких прутьев. Рассчитана такая корзинка на младенцев, что еще не пытаются из нее выбраться. Не обладай я взрослым сознанием, точно выпала бы, да не один раз. Еще в дороге мне слегка разнообразили молочную диету, предлагая хлебные лепешки, размоченные водой и изредка мягкий, не слишком сладкий фрукт. Или овощ. Я его даже целиком не видела, только маленькие кусочки, что доны вкладывали мне в рот.

Мяса или иных изысков мне и самой не хотелось, пока полностью устраивал предложенный рацион. Передвигались мы вот уже несколько дней с черепашьей скоростью в закрытой повозке, которую тянули ездовые животные. Какие не знаю, не видела. Смущают издаваемые ими звуки — низкое глухое рычание время от времени и таинственный скрежет. Лошади вроде таких звуков не издают. Всю дорогу меня очень укачивало, и много времени я проводила в невольном, нежеланном сне, после которого становилась тяжелой голова. Ощущения были, будто перебрала с алкоголем. Мысли текли вяло, сны снились гнетущие.

Много раз видела во сне прошлую жизнь. Подсознание подбрасывало причудливые видения. Например, я видела во сне Свету, что живая и невредимая вернулась в отель, а ей сообщили о моей гибели. И после она несколько раз мне снилась в обществе того самого Кирилла, с которым ушла из ресторанчика. Все у нее в моих снах было хорошо, подруга выглядела счастливой. Надеюсь, так и есть. Еще снились мои родители, безутешно горюющие об единственной дочери. Хоть я и уехала от них много лет назад, общение наше не прервалось. Мы с мамой часто созванивались, они с папой приезжали ко мне в гости, а я к ним. Я их очень люблю!

Всхлипнула и поняла, что расплакалась прямо во сне. Дона Лодрия тут же бросилась ко мне и взяла на руки, утешающе баюкая. Ну вот почему я все никак не забуду о прошлом? Как-то неправильно все происходит, по-моему!

Наконец долгая, изматывающая поездка подошла к концу. Стоило повозке остановиться, дверца распахнулась, и я вдохнула чистый неожиданно горячий воздух. Завозилась в своих одеялах, стремясь выпутаться. Дона Тильда поняла меня неправильно. Она схватила меня на руки, укутывая еще сильнее прежнего. От жуткой духоты непроизвольно расплакалась. Слезы стали моим инструментом, защитой в какой-то степени. Это был единственный пока способ привлечь к себе внимание. Жалко только, что не всегда меня понимали верно.

Вокруг поднялась суета, на меня зашикали, чем удивили безмерно. Ведь до того я чувствовала себя центром маленького мира. Изо всех сил постаралась взять себя в руки и успокоиться. Немного можно и потерпеть, — решила для себя. Рано или поздно мы попадем в помещение, где меня наконец избавят от нагромождения одеял.

Отдельной комнаты в этом доме мне не выделили, поселили в детской, где обитали еще несколько детей. Судя по звукам, около пяти. Мои доны теперь тоже не могли быть рядом постоянно. В этом доме были свои няньки, они-то и распоряжались в детской. Будь мне несколько месяцев не только от рождения, но и в сознании, вряд ли бы я ощутила разницу. А я ощутила. Донам приходилось прорываться ко мне едва ли не с боем. Чтобы выпустить меня из высокой зарешеченной кроватки добрые женщины тоже выдерживали очередное сражение. Когда они принесли в детскую горшок, то в очередной раз подверглись нападкам местных работниц.

Интересно, куда же нас сослал батюшка? Где я в итоге оказалась? При мне никто этого не обсуждал, а больше узнать и неоткуда.

Одно, несомненно, радует. Если других детей, а я быстро узнала, что все они девочки одного со мной возраста, бывало шлепали, покрикивали на них и не слишком-то жаловали, то отношение ко мне было обратным. Очень быстро покладистым нравом, непритязательностью и скоро развивающейся самостоятельностью я завоевала расположение и любовь почти всех нянек в доме. Со временем их становилось все меньше. Если поначалу к каждой девочке была приставлена персональная дона, а то и две, то постепенно они отсеивались, пока не остались лишь мои доны, дона Ледара, приставленная к крикливой рыжей девочке и главная нянюшка — дона Ниолара.

Вот с доной Ледарой у нас отношения как раз и не складывались. Женщина была глубоко привязана к своей воспитаннице — Рорите, а прочих девочек в детской считала чуть ли не врагами, вернее сказать соперницами. То, как сильно я выделялась из общей массы только подогревало негатив этой женщины ко мне.

Свой первый день рождения я встречала в конце зимы. За этот год столько всего произошло, даже не знаю с чего начать. Ладно, давайте по порядку. Самое главное — я ничего не забыла. Конечно, прошлая жизнь подернулась рябью забвения, но полностью из памяти не исчезла. Стремясь скорее встать на ноги, в прямом смысле, я слегка переусердствовала. В итоге пролежала две недели в кровати с растяжением связок. Пришедший с осмотром доктор запретил моим донам позволять мне своевольничать. Сказал, что организм ребенка в этом возрасте не готов еще к подобным нагрузкам. Сидеть разрешил, но недолго пока. Против горшка ничего не имел, удивился сильно. Предложил им больше со мной гулять, разговаривать как со взрослой, потребовал разнообразить рацион. Это требование было связано с тем, что, активно двигаясь и питаясь при этом почти одним только молоком я сильно исхудала.

Но, как бы то ни было, к году я уверенно ходила, не просто переваливаясь с ножки на ножку, как начинали мои соседки по комнате, а твердо стоя на ногах. Могла даже немного бегать, правда недолго — сильно уставала. Ела уже несколько месяцев сама, доны только руками разводили. Когда я впервые попросила ложку, они, посмеиваясь, дали. Больше с ложкой я не расставалась. Чувствовала себя иногда инвалидом, восстанавливающимся после тяжелой травмы. Деятельный мозг не хотел останавливаться на достигнутом, мне нужно было больше, быстрее, сейчас.

Периодически я впадала в уныние от того, сколько лет ждать, пока я вырасту и со мной начнут считаться. Это было самым тяжелым — зависеть от других людей, все еще помня, каково это быть самостоятельной. Планируя дальнейшую жизнь, я однозначно решила, что буду учиться всему, чему только смогу. Как-то дона Ниолара, главная няня, оставила в детской тонкую рукописную книжицу, больше похожую на обычный земной ежедневник. Страницы сшиты между собой, сверху потертая кожаная обложка. С любопытством открыв эту тетрадь, я ничего не поняла. Незнакомые значки, очевидно буквы, шли не в ряд, а сверху вниз столбцами. Никаких знаков препинания или различий значков по высоте, лишь над некоторыми сверху располагались черточки. Учиться читать будет интересно, — хмыкнула я, с интересом рассматривая книгу.

Но для начала развивать речь. Простые слова давались мне без труда, но многие звуки слетать с языка не хотели. В прошлой жизни несколько лет своего детства я занималась с логопедом и сейчас вспоминала те занятия. Не составило никакой сложности несколько раз в день выполнять упражнения артикуляционной гимнастики, тем более что «качели», «трубочка», «шлагбаум», «заборчик» и прочие накрепко засели в голове. В детстве приходилось выполнять их перед зеркалом по пять-шесть раз в день. Поочередно выполняла еще и дыхательную гимнастику, надувая щеки и будто бы задувая свечки. Однозначно помню, что речь связана с мелкой моторикой, которую нужно интенсивно развивать. На прогулке я нашла несколько мелких камушков и периодически перекатывала в ладошках и между пальчиками. Нянюшки поначалу напрягались, следя, чтобы камушки не оказались у меня во рту, но, понятное дело, переживали они напрасно. Мне бы пластилин, — иногда вздыхала я, но чего нет, того нет. Тесто могло бы стать заменой, но из детской девочек выводили только на прогулку во внутренний дворик, на кухню мне не попасть. Еще я руками имитировала некоторые действия, будто бы брала маленькие бусинки, будто скатывала шарики, изображала письмо. Еще играла в пальчиковые игры, то сама, то с нянюшками. Попробовала как-то поиграть с другими девочками, «стучали вместе молоточком», «строили дом», но такие игры хорошо бы сопровождать пояснениями, речью, без этого девочкам очень быстро становилось скучно. На прогулке рвала травинки по одной, в общем, развивала мелкую моторику всеми доступными способами.

Одновременно с этим стала вспоминать более сложные упражнения. Нужна музыка, песенки простые. Пока же мне было вполне доступно прыгать по комнате, проговаривая простые и вместе с тем сложные звуки, такие как «топ-топ», «прыг-прыг», «скок-скок». К моему постоянному бормотанию быстро привыкли и уже никто не обращал внимания. А для меня это были сложные занятия для развития речи.

Со временем я получила чуть большую свободу передвижения, нежели другие девочки в комнате. Начала помогать донам наводить порядок в силу своих умений и часто выскальзывала вслед за добрыми женщинами за дверь. Так я начала изучать дом, где волею судьбы оказалась. Это был большой каменный дом — настоящая крепость. С узкими окнами, толстыми стенами и мощными лестничными маршами. А также множеством комнат, большим штатом слуг, одновременно с тем и многочисленными жителями. Этакий мини город. Каждый раз, покидая детскую, я рисковала. По узким темным коридорам ходило множество людей и маленького ребенка могли просто затоптать, не заметив.

Размышляя над тем, куда же забросила меня судьба, где именно возродилась моя душа, я почему-то не сомневалась поначалу, что это Земля, просто другая страна, возможно, другое время, скорее всего более раннее, судя по одежде дон и обстановке дома.

Вскоре выяснилось, что я ошибаюсь. Это точно не Земля. Несмотря на то, что люди вокруг выглядели привычно, немногие все же отличались. Некоторые местные мужчины были на голову-две выше прочих, но не это главное. На лице у них вилась вязь чешуек, начинаясь у глаз и спускаясь в ворот одежды. Чешуйки черного цвета поблескивали в тусклом свете и гармонировали с такими же темными, совершенно черными волосами. А у одного мужчины в доме, тоже очень высокого, чешуйки на лице отливали серебром и тоже в тон серебру волос.

Вместе с тем стало любопытно, а как же выгляжу я. В комнате не было и намека на зеркало, потому рассмотреть себя мне было негде. Девочки, с которыми мне приходится делить комнату имеют обычную, довольно заурядную внешность. Никаких тебе чешуек или необычных волос. Слегка выделяется лишь одна — мия Рорита, самая требовательная из всех, крикливая и непослушная. Она обладает яркой рыжей шевелюрой, прочие девочки — Жаника, Шамия, Дарси и Лелиз шатенки.

Все мы, девочки, живущие в одной комнате, определенно не родственницы, думаю, нас всех привезли сюда из разных мест, к тому же девочки совершенно не похожи друг на друга. К нам вроде бы относились совершенно одинаково все, кроме одной доны — Ледары. Эта женщина относилась предвзято ко всем детям, кроме своей воспитанницы. Но если за меня было кому заступиться, мои нянюшки не давали меня в обиду, то другим девочкам, чьи доны недавно уехали, приходилось порой несладко. Ледара легко могла шлепнуть за малейшую провинность, оттаскать за волосы, толкнуть, ну и, конечно, накричать, обзывая обидными словами. Часто в такие моменты мои доны могли высказаться, что цвет волос еще ничего не значит и зря Ледара так рассчитывает на то, что именно ее воспитанница нужна лору. Какому такому лору и зачем нужна маленькая девочка я, как бы ни подслушивала, так и не поняла.

В детской время от времени стал появляться новый персонаж — довольно взрослый мужчина. Лицо густо испещрено морщинами, волосы на голове полностью сбриты, совершенно голый череп, ничем не прикрытый. И на его лице тоже были чешуйки. Синие. Мне стало жутко любопытно, неужели он бреется от того, что волосы растут синего цвета, ну в тон чешуйкам. Приходил он всегда в одном и том же наряде — длинном балахоне серого цвета с вырезами по бокам, в которых виднелись простые штаны. Дона Ниолара обращалась к мужчине — тишайший лер Жибер. Этот лер Жибер всякий раз приносил с собой большую книгу в твердом переплете и читал девочкам выдержки из этой книги. На чтениях неизменно присутствовали все доны. Девочек призывали к порядку, но они очень быстро уставали слушать непонятные рассказы, с нагромождением сложных слов. Только напевная мелодичная речь лера Жибера хоть ненадолго заставляла их посидеть спокойно.

Я с интересом прислушивалась. Читал тишайший нам своеобразную Библию. Понятное дело, мне очень интересно узнать, во что или в кого верят местные жители. А верят они в двух богов, точнее в бога и богиню, между которыми, на первый взгляд, нет никакого соперничества. По рассказам лера Жибера я поняла, что старшего бога в местной культуре выделять не принято, считается, что они равны. Хорн — бог огня и грозы, повелитель стихий и Пресветлая — богиня света и земли. Дальше все как на Земле. Строят храмы, где как раз и служит тишайший. Называются такие храмы — Дома всех богов. Рассказы из талмуда тишайшего в основном прославляли деяния божеств. Он читал их бессистемно, не придерживаясь какой-то хронологии. Просто в один день рассказ был о добрых деяниях Пресветлой, явившейся людям, а в другой мог прочесть о первом явлении Хорна. И тут же перескочить на заветы богов, что они оставили, навсегда покидая Тандор. Так я узнала название мира, где возродилась моя душа. Что интересно, тандорцы уверены, что жизнь конечна, после смерти человека ждут либо сады Пресветлой, либо небытие. Никакого перерождения.

Еще лер Жибер обмолвился вскользь, что раньше тандорцы верили в большее количество богов, были уверены, что есть бог солнца, бог воды, бог земли, отдельный бог почти всего, что окружает людей. Но с первым явлением Хорна и Пресветлой верования людей претерпели изменения.

Исподволь, в беседах всем девочкам вкладывали необходимость послушания, почтения, только не к родителям, а к лору, готовность исполнить любую его волю. По мере нашего взросления нам вкладывали одну основную мысль — безответное служение лору. Полное безоговорочное послушание. Только никто так и не объяснил, кто же такой лор. Я могу лишь догадываться, что речь о хозяине этого дома и, скорее всего, ближайших земель, а может так называют местного короля или царя, в общем самодержца.

Игрушек у девочек было очень мало, в основном это были тряпичные куклы, любовно пошитые самими донами. У каждой девочки своя коллекция, между собой делились редко, часто это заканчивалось криками и слезами. Мне, понятное дело, играть в куклы хотелось не сильно. Я все чаще подсаживалась к донам, которые тихонько шили что-то, пряли, вязали. Мне приходилось исхитряться, чтобы не мешать женщинам, но одновременно с тем прислушиваться к их беседам, участвовать и учиться. Так, сначала клубочек убежавший подала, после пряжу придержала, потом что-то принесла, перемотала, поднесла и так далее. Постепенно доны стали доверять мне несложные задачи, такие как, например, пришить новой куколке глазки, после отрезать лоскут ткани. Время шло, и вскорости мне стали доверять самой смастерить одежду для кукол.

Во время работы я прислушивалась к беседе нянюшек. Они обсуждали, не таясь, при мне любые вопросы. Доны редко выходили за пределы дома, каждый раз в подробностях описывая другим такой поход. Дона Ниолара, чаще других имевшая возможность покинуть надоевшие стены, снисходительно слушала такие разговоры. Мне интересно было все! И как выглядит рынок, где дона Тильда покупала в последний раз отрез ткани, и как прохожую женщину чуть не сбила упряжка с необученными гиртами. Я так поняла, что гирты — это животные, что и нас везли из отчего дома сюда. Как бы мне хотелось на них посмотреть! По рассказам женщин, они громадные, клыкастые твари. В общем, доны явно не были поклонницами этих животных. Но девочек вообще не выпускали за пределы детской или своего внутреннего дворика.